То есть я, Практик, неожиданно на полном серьезе «переквалифицировался» в стихийного Мага, использовавшего физическое усиление уже как поддержку. Кто бы знал, что так сложится. Фамилия «Пламенев» стала пророческой. Правда, между мной и тем, кто использовал магию физического усиления, была огромная разница в качестве этого самого усиления.

Тела Магов Кругов были по умолчанию сильнее обычных человеческих — естественное следствие долгих лет существования с Венами Духа, косвенно распространявшими по телу энергию. Без какой-либо магии и использования Духа та же Катя, могла бы с легкостью жать от груди пару сотен килограмм.

И, накладывая поверх этой «базовой» мощи еще и физическое усиление, Маг превращался в машину смерти. Вот только моей «базой» был уровень пикового Тела, за которым стояли пиковые Кости, пиковая Плоть и пиковая Кровь.

Собственно, как и у всех Практиков, и во многом именно поэтому при почти равных емкостях энергии Ядра и Круга, Практики были по умолчанию сильнее Магов в бою. Потому что база Практиков была куда лучше.

Я в этой схеме был каким-то противоестественным гибридом. Мое тело из-за очищения белым пламенем Звездного по умолчанию было сильнее, чем у обычных Практиков, то есть моя база сразу была выше. И на это накладывалось то, что мое Ядро из-за взаимной подпитки с Кольцом и Оком было больше, чем должно было быть, содержало больше Духа и, следовательно, усиливать этим Духом тело тоже можно больше.

При этом Магу, использующему стихийную магию и магию усиления одновременно, нужно было распределять Дух между двумя воздействиями. Так что, повышая физическую силу, он неизбежно терял в силе стихии.

Но это было вообще не про меня. Ядро и Кольцо во мне обладали независимыми друг от друга резервами, и я мог не только использовать пламя и усиление параллельно без каких-либо потерь с любой из сторон, но еще и не беспокоиться о поддержке какого-либо баланса. Мне не нужно было тонко контролировать два вида воздействий: я вполне мог врубить оба на максимум и не испытывать вообще никаких неудобств.

А ведь было еще и Око. Да, можно подумать, что, отдав свою стихийную составляющую Кольцу, оно стало самым бесполезным энергетическим центром из трех.

Ладно, память улучшилась настолько, что я, даже не осознавая того, начал фиксировать вообще все, что происходило вокруг. Пока ехал до Вязьмы из Рятки, большую часть пути глазел в окно, ни о чем особо не думая и просто наслаждаясь весенним ветерком.

Но, когда мы где-то остановились, а я вышел слегка размяться и более осознанно включил голову, вдруг понял, что не только смог бы нарисовать весь маршрут с каждым поворотом и всеми пройденными расстояниями, не только перечислить все проезжавшие навстречу экипажи с немалым количеством деталей, но даже точно сказать, в каких местах на полях, что мы проезжали, я видел людей и в каком количестве.

Понятно, что отчасти это сработало потому, что у меня была совершенно пустая голова и новая информация легла на эту пустоту с максимальной эффективностью. В какой-то напряженной или стрессовой ситуации вряд ли вышло бы хотя бы близко настолько же здорово. Тем не менее в зубрежке материалов для весенних экзаменов это должно мне ой как помочь, что уже было шикарным бонусом.

Вдобавок к памяти и самому аспекту понимания материала, обострились чувства. Не так заметно, правда, видимо потому, что мой организм уже подошел к лимиту своих возможностей в этом плане. Если мышцы можно было накачивать Духом и делать сильнее почти без ограничений, зрение или обоняние все-таки упирались в какие-то естественные барьеры, для преодоления которых мне нужно было буквально перестать быть человеком.

Но ни то, ни другое не было главным свойством Ока. Его основной задачей, на что, собственно, и уходила львиная доля содержавшегося в нем Духа, было обострение моего восприятия энергии. И это, на самом деле, более чем стоило таких трат энергии.

Горн ждал на другом краю арены, и над ним плавил воздух жар. Был он невысокий и очень худой, буквально высушенный, в простой темной одежде, без маски, с короткой бородой и тяжелым взглядом.

На трибуны он не играл, просто стоял и ждал, и воздух вокруг него тек, как над раскаленной печью, отчего очертания его плыли. Драка для него явно была работой, а не развлечением.

Я такое уважал, но это не значило, что собирался поддаваться. Скорее, наоборот.

Судья обвел нас взглядом и дал сигнал к старту. Горн начал первым, без разгона: повел перед собой раскрытой ладонью, и от него по песку пошла низкая широкая волна огня почти во всю ширину арены. Неспешная, будто он не атаковал, а вежливо отодвигал меня к дальней стене.

Жар покатился впереди самого пламени. Другой на моем месте прыгнул бы вбок или поставил защиту. Я шагнул навстречу.

Меч, теперь казавшийся каким-то ненастоящим и слишком легким, пошел снизу вверх, резким и мощным движением. Окутанный плотным языком алого пламени с моей силой внутри, со всем весом Кольца и с тем новым, звериным жаром, что прибавило ему Око.

Он сорвался с лезвия и встретил волну Горна в трех шагах передо мной. Два огня столкнулись с глухим ударом, вспухли кверху общей ревущей стеной, дохнули жаром мне в лицо даже сквозь прорези маски, и песок под ними спекся в темную стеклянную корку. Волну Горна разнесло надвое, и она ушла мимо двумя рукавами по краям арены.

По трибунам прошел гул — уже не тот, что на моем выходе, а с удивлением и недоверием. Горн, однако, не дрогнул. Кинул более плотный и концентрированный сгусток понизу, мне в ноги. Я сбил его мечом.

Следом сразу второй, в грудь, от которого я ушел поворотом плеча, чувствуя, как жар лизнул халат. Третий шел прямо в маску, и его я встретил своим пламенем в воздухе, выбросив вперед свободную левую руку. Он лопнул с сухим хлопком.

Горн опустил руку, прищурился, над бородой заходили желваки. Я почти видел, как он переписывает в своей голове мое досье, вычеркивая строчку, где я был записан показушником.

После чего он сменил темп. Двинулся, причем страшно быстро, даже быстрее Феди с его ветряной магией. Яркая вспышка перед глазами, я моргнул, а его уже нет на прежнем месте.

Зашел справа и вмазал раскрытой ладонью мне под ребра. Я не успел даже меч подставить, лишь сгустил пламя в точке столкновения, чтобы нейтрализовать его жар.

Доспех змея выдержал, тело под ним было тем более цело, но жар все равно прошел сквозь защиту, как кипяток сквозь рубаху, и весь бок обожгло так, что я зашипел и качнулся в сторону. Отскочил, разрывая дистанцию, а он уже снова стоял в десяти шагах и плел новую волну, будто никуда и не ходил.

Горн дрался не так, как те, кого я брал до него. Он не лез в размен и не давил телом, он держал дистанцию и работал огнем, гонял перед собой низкие волны и короткие сгустки, а под их прикрытием подбирался ближе.

Опыт у него был длиннее моего на годы, и эти годы он отыгрывал в каждом движении: знал, когда отступить на полшага, а когда ударить в тот зазор, который я сам на миг открывал. Я отвечал и попадал, алый огонь оставлял на его руках и плечах черные подпалины, но всякий раз, как я подбирался достать всерьез, он утекал на дистанцию и встречал меня новой волной.

Один раз он поднырнул под идущий меч и приложил меня ладонью в предплечье: обмотка затлела, по коже прошел жар. Я загнал боль в дальний угол и пошел дальше. Силы в Ядре лежало столько, что одного хорошего попадания хватило бы переломить его пополам. Все упиралось в это попадание, которого мне не давали.

Я разорвал дистанцию, отступил к краю площадки и на полвдоха перестал махать мечом. Гоняться за противником вслепую смысла не было: в чистой скорости и в чтении боя я ему пока уступал, а он пользовался этим ровно и без спешки, подбирая свой момент.

Вот тогда я впервые в настоящем бою активировал Око на полную, прекрасно зная, что в его свойствах не только память и обостренное зрение.