«Еще не сейчас».

Он мог бы вернуться. Знал, что я ждал, что по уговору он волен прийти и остаться, и что я приму его любым. Но не хотел приходить таким. Он хотел вернуться иначе.

Не тем, кто однажды убежал, а тем, кто будет стоять рядом и не дрогнет, чем бы ни пахло из-за деревьев. И года для этого ему было мало. Связь донесла длительность ощущением долгой дороги — еще одного полного круга через лес и обратно, через смену тепла и холода, и я понял: два года. Он просил еще два года.

Так я и стоял посреди мокрого поля, смотрел на него через двадцать шагов, и то, что во мне холодело минуту назад, отпускало. Не «прощай», всего лишь «не сейчас». А «не сейчас» можно пережить.

Я и сам шел той же дорогой: уехал от своих в глушь, платил телом и одиночеством за то, чтобы вернуться сильнее, чем уехал. Кому как не мне было понять зверя, который ушел делать ровно то же.

— Ты вырос больше, чем я ждал, — сказал вслух.

Слов он не понимал — связь несет смысл и чувство, но я знал, что считает за словами вложенное в них, как считывал всегда. Я не стал прятать ни тоски, ни гордости. Пусть знает и то и другое.

— Два года долго. Я думал, ты вернешься сейчас. Я ждал.

Он смотрел, не отводя янтарных глаз, и через связь шло ровное, упрямое: так надо. Он не отступится. Это было его решение, и принимал он его не как мой зверь, а как тот, кто сам себе хозяин.

— Но это твое дело, — согласился я. — Ты сам решил. Значит, так и надо.

По связи пришло теплое и благодарное и тут же спряталось обратно за ту же твердость, будто он боялся размякнуть и передумать.

— Хорошо, здесь же. Через два года.

Он смотрел на меня еще секунду. Запоминал, может быть, как запоминал и я: черную шерсть, янтарь, ширину этих новых плеч. Потом развернулся, не торопясь пошел обратно к лесу и у самой кромки деревьев не оглянулся.

Прежний Вирр оглянулся бы. Этот не стал, и я понял почему: оглянись он, и решимости его, на которой все держалось, могло не хватить на следующий шаг. Он вошел в темную гребенку и пропал, и трава, примятая там, где он стоял, секунду держала след, а потом медленно распрямилась. Поле снова стало пустым, будто и не приходил никто.

Тепло в затылке отдалялось. Дух Зверя проводил его, проследил, пока хватало чутья, потянулся следом и затих, когда чуять стало нечего. Я стоял один у кромки серого мокрого поля, ветер тянул в лицо холодом и запахом сырой земли, и я не уходил еще какое-то время, хотя смотреть было уже не на что.

Где-то за деревьями, удаляясь, шел зверь, которого я выкормил своей кровью и который теперь сам выбирал, каким ему быть. В этом выборе мне оставалось только ждать.

Буду скучать, брат. Расти. И возвращайся достойным, раз так решил.

Потом я повернулся и пошел обратно к городу, к гостинице, к сороковой позиции, которая ждала меня и которую никто, кроме меня, взять не мог.

Сороковая позиция оказалась самой долгой. Тринадцать дней. Тело к концу было набито Духом до того, что, казалось, тронь, и зазвенит. Пропитать последний узел — мозг — стоило мне всех оставшихся сил и всех оставшихся низших Камней до единого.

И на тринадцатый день, ближе к вечеру, последний узел налился и загорелся, а по всему телу, от стоп до темени, прошла та сплошная ровная волна, которой я ждал два месяца.

Хотя нет, не два. Тридцать два. Тридцать два месяца назад я встал на путь практика, и наконец этот огромный отрезок пути, который по-правильному назывался Конденсация Духа, был завершен.

Восемь позиций Сбора. Шестнадцать позиций Крови. Двадцать четыре позиции Плоти. Тридцать две позиции Костей. Сорок позиций Тела. Сто двадцать шагов по огромной лестнице под названием Практика.

Все. Тело пропитано целиком, от и до, ни одного пустого места не осталось.

Я лежал на узкой гостиничной кровати, выпотрошенный, как какая-нибудь вобла, дочиста, и чувствовал свое тело новым и чужим, плотным как никогда. Каждая жила, каждая мышца отзывалась теперь на малейший зов Духа послушно и сразу, как отзывается хорошо настроенный инструмент.

Дальше шло Ядро, а Ядро — это уже не наполнять, а собирать, сворачивать весь рассеянный по телу Дух в одну точку, и это была другая работа, страшнее всех прежних. Но до нее надо было отдышаться.

Я закрыл глаза. За стенкой было тихо: Симонов то ли спал, то ли куда-то ушел. В Рятке, как я понял, ему было куда спокойнее и проще. Вероятность того, что его мог кто-то остановить или заподозрить, была минимальной.

За окном догорал серый апрельский день, где-то на улице кричали галки, и впервые за два месяца мне не нужно было завтра брать новый узел. Как минимум потому, что я точно дам себе несколько дней покоя. Их я заслужил, и они мне еще как пригодятся: то, что ждало впереди, отдохнувшим бы взять…

Три дня после пика Тела я не трогал Дух вовсе. Симонов тоже велел отдохнуть, и я отдыхал: спал, ел, бродил по Рятке без дела, в первый раз за все время здесь разглядывая город не урывками, а просто так.

Тело, набитое Духом до краев, требовало покоя, и я давал ему этот покой, зная, что скоро спущу с него все разом. Ходил по кривой, в провалах булыжной мостовой, заглядывал в каменную лавку на площади, сидел в трактире дольше, чем нужно, чтобы поесть.

Странно было ничего не делать. Почти два месяца каждый мой день был наполнен бесконечным прорывом, а тут вдруг пустота. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к телу, как прислушиваются к закипающему чайнику: скоро ли.

На второй день пришло письмо от Наташи с «отчетом о проделанной работе». Зверя знали заранее, и был он слабее того змея, что едва не положил нас всех.

Ребята разобрались уверенно, без потерь. Между строк, скупых и ровных, как все у Наташи, я прочел главное: они сделали это вместе. Не шесть человек рядом, а команда. Наташа писала, что Ян держал поле как влитой, что Яков с Артемом сработали связку, которую мы гоняли до самого моего отъезда, что прошли чисто.

Артем на этой практике тоже взял Круг, так что оставались из нашей компании только я и Катя. Я перечитал письмо дважды и отложил. Пока я тут в одиночку ковырял свои узлы, они там, без меня, наконец срослись. Главное теперь мне было суметь вернуться и влиться в эту компанию.

И шансы на это были, к сожалению, все меньше.

Искра встала. На уровень позднего Сердца она вышла еще в марте, на тридцать пятой позиции, и с тех пор подпитывалась на каждом прорыве, с тридцать шестого по сороковой. Подпитывалась-подпитывалась, но не дотянула.

До пика Сердца ей не хватало совсем немного, того последнего толчка, которого взять было неоткуда. А прорываться на Ядро мне надо было сейчас. До конца весенней практики оставалось десять дней, до конца учебного года — месяц с небольшим, до отъезда в столицу — чуть меньше двух. Сейчас или никогда.

Но прорываться на Ядро с недозревшей Искрой я не мог: на уровне Ядра должны были сойтись все три центра разом, и если Искра дрогнет в этот момент, я в лучшем случае провалю прорыв, а в худшем банально сдохну. Искра должна была встать на пик до того, как я трону Ядро.

План был дурной, но другого я не видел: скормить Искре кусок среднего Камня. Энергии в нем хватило бы с лихвой, чтобы пробить барьер, проблема была в плотности, которая могла мне навредить. С этим я и пришел к Симонову посоветоваться.

Он выслушал, и лицо стало такое, какого я у него еще не видел.

— Нет, — сказал он. — Выбрось из головы. Средний Камень для тебя, на твоем уровне — это не толчок, это удар поленом по тонкому льду. Энергия в нем грубая и злая. Искра не возьмет ее аккуратно, а лопнет, и ты вместе с ней.

— Другого источника нет. Камни малые мне нужны для самого прорыва. Использовать на нем средний, когда я буду максимально сосредоточен на процессе — это вдвойне самоубийство. А значит, искру толкать нечем.

— Есть чем, — сказал он. И замолчал так, что я понял: то, что сейчас скажет, он обдумал давно и решил твердо. — Я отдам тебе часть своего Духа.