Выходит, этот незнакомец следит за нами так же, как следил в Лондоне. Значит, мы так и не отделались от него. Если бы только он попал мне в руки, все наши вопросы наконец были бы решены! Это та цель, на достижение которой я теперь должен направить все свои силы.
О том, что Холмс каким-то образом связан с силами зла, Уотсон говорит еще раз, другими словами, когда отыскивает убежище «человека с утеса» — заброшенную пещеру, и, надеясь разгадать, кто там живет, находит записку: «Доктор Уотсон уехал в Кумб-Треси».
Целую минуту я простоял с листком бумаги в руках, пытаясь понять смысл этой короткой записки. Выходит, это за мной, а не за сэром Генри, следил таинственный человек! И следил не сам, а подсылал своего сообщника (может быть, даже того самого мальчишку), и я видел перед собой один из его докладов. Вполне вероятно, что незнакомцу был известен каждый мой шаг, с тех пор как я приехал на болото. Ведь не зря меня не покидало чувство, что мы постоянно находились во власти некой силы; вокруг нас как будто плелась тонкая, но упругая паутина, невидимая до тех пор, пока вдруг не начинаешь понимать, что выбраться из нее уже не удастся.
И хотя эта загадка разрешилась, как только выяснилось, кто этот незнакомец, заблуждения Уотсона приводят к тому, что он награждает сыщика целой чередой неприятных характеристик; можно предположить, что на бессознательном уровне они отражают глубинное отношение писателя к своему герою.
* * *
Появление Холмса, естественно, положило конец сомнениям Уотсона по поводу обитателя убежища («Кто же он? Враг, пылающий ненавистью, или, может быть, ангел-хранитель?»). Однако этого недостаточно, чтобы полностью отделаться от неприятного образа, в котором предстает детектив.
Теперь эта зловещая ассоциация принимает в книге иные формы — сыщика больше не путают с убийцей, зато его сравнивают с собакой. Действительно, любопытно, что в тексте обнаруживается сразу несколько намеков на сходство детектива и этого чудища, хотя им и полагается быть врагами.
Сравнение сыщика из детективного романа и собаки встречалось в литературе и до Конан Дойла. Оно возникает в книгах Эмиля Габорио — одного из писателей, которыми Конан Дойл вдохновлялся. Этим сравнением Габорио не пытается принизить роль сыщика или свести его к карикатуре — просто выстраивается ряд метафор, подспудно связанных с детективным расследованием: образы взятого следа и охоты, а также сравнения, в которых работа сыщика сопоставляется с поведением собаки.
Есть и более простая причина для сближения сыщика с собакой — она кроется в самой природе разыскиваемых улик как у Габорио, так и у Конан Дойла. Следы обычно так малы и незаметны, что разглядеть их можно, лишь нагнувшись или присев на корточки. А иногда уликами служат запахи. Сочетание этих причин приводит к тому, что детективу приходится принимать позы, в которых он напоминает собаку.
Такое уподобление сыщика собаке в рассказах о Шерлоке Холмсе встречается неоднократно. Уже в первом повествовании о приключениях детектива, в «Этюде в багровых тонах», оно рождается под пером Уотсона, который знакомится с Холмсом и набрасывает его портрет:
Он вынул из кармана рулетку и большую круглую лупу и бесшумно заходил по комнате, то и дело останавливаясь или опускаясь на колени; один раз он даже лег на пол. Холмс так увлекся, что, казалось, совсем забыл о нашем существовании — а мы слышали то бормотанье, то стон, то легкий присвист, то одобрительные и радостные восклицания. Я смотрел на него, и мне невольно пришло на ум, что он сейчас похож на чистокровную, хорошо выдрессированную гончую, которая рыщет взад-вперед по лесу, скуля от нетерпения, пока не нападет на утерянный след[34].
В «Чертежах Брюса-Партингтона» Уотсон так описывает смену эмоций на лице Холмса:
Его живое, умное лицо все еще хранило выражение сосредоточенного внимания и напряженной энергии, и я понял, что какой-то новый красноречивый факт заставил его мозг работать особенно интенсивно. Представьте себе гончую, когда она лежит на псарне, развалясь, опустив уши и хвост, и затем ее же, бегущую по горячему следу, — точно такая перемена произошла с Холмсом[35].
И хотя сравнение Холмса с собакой не всюду проводится так детально, но встречается оно в рассказах Конан Дойла нередко. В «Дьяволовой ноге» Уотсон замечает: «Холмс вынул изо рта трубку и насторожился, как старый гончий пес, услышавший зов охотника»[36]. Несколькими страницами позже он развивает это сравнение:
Как только мы вошли в роковую комнату, Холмс преобразился: внешнее бесстрастие мгновенно сменилось бешеной энергией. Он подобрался, насторожился, глаза его засверкали, лицо застыло, он двигался с лихорадочной быстротой. Он выскочил на лужайку, влез обратно через окно, обежал комнату, промчался наверх — точь-в-точь гончая, почуявшая дичь.
Выходит, задолго до написания повести, в которой собака займет центральное место, у детектива обнаруживалось тайное сходство с этим животным, в чем проявлялась, вероятно, давняя настороженность Конан Дойла по отношению к своему персонажу, но апогея эти чувства автора достигают в «Собаке Баскервилей».
Сравнение Холмса с собакой, неоднократно встречающееся в рассказах Конан Дойла, снова звучит в сцене противостояния сыщика и собаки Баскервилей — в тот самый момент, когда пес возникает из тумана и гонится за сэром Генри:
Откуда-то, из самой глубины наползающего тумана раздались тяжелые торопливые шаги. От места, где мы прятались, до границы туманного облака было метров пятьдесят; мы все трое вглядывались в него, безуспешно пытаясь угадать, какой кошмар из него появится. Я был совсем рядом с Холмсом и мельком взглянул на него: лицо его было мертвенно-бледно, но на нем читалось торжество, глаза горели, как у волка, но вдруг его взгляд остановился, а рот приоткрылся от удивления[37].
Сравнение детектива с волком поражает, особенно когда замечаешь, что собака в этой сцене, наоборот, описана в выражениях, подходящих для сыщика: «Эта огромная черная собака гигантскими скачками неслась по следу нашего друга».
Сходство двух фигур, которые в повести противостоят друг другу — Холмса и собаки, — подчеркивается еще и тем, что собака светится. После того как она была убита, Холмс и Уотсон понимают, что она покрыта фосфором — в этом и состояла причина ее пугающего сверкания. Кстати, в начале книги свет ассоциируется с Холмсом: он подтрунивает над Уотсоном, называя его «проводником света», в то время как сам сыщик считает себя его источником.
У Холмса волчьи повадки, а у собаки — повадки сыщика: это показывает, как важны смещения идентификации, возникающие в описанной сцене, и насколько существенное место в сознании Конан Дойла занимает мысль об убийстве Холмса, ведь она даже просачивается в развязку повести.
Впрочем, чтобы в этом убедиться, достаточно обратить внимание на сходство в написании имени Баскервилей (Baskerville) и названия знаменитой улицы, где живет Холмс, — Бэйкер-стрит (Baker Street). Сходство подчеркивается симметрией двух концовок со значением топонимов: — ville (город) и — street (улица), как будто Конан Дойл подсознательно с самого начала книги хочет представить Холмса этакой собакой Бэйкер-стрит.
Разумеется, мы отметили эти точки сходства вовсе не для того, чтобы обвинить Холмса в убийстве, — просто обратили внимание на глубокую неоднозначность отношения писателя к своему герою. Эта неоднозначность влияет на сюжет: попытки символического убийства, направленные на сыщика, накладывают отпечаток на восприятие другого убийства — которое как раз удалось — и о котором, собственно, рассказывается в повести.
