Желание освободить время для других своих текстов или беспокойство о том, как бы успех приключений Шерлока Холмса не затмил остального его творчества, — все же недостаточно веские причины, чтобы объяснить отношение, которое постепенно сложилось у Конан Дойла к своему герою-сыщику.

Идея избавиться от Холмса появилась у писателя очень рано. Сначала он взял на себя обязательство написать серию из шести рассказов, потом согласился добавить к ним еще шесть. Но еще до того, как была дописана эта вторая серия, он сообщает матери: «Я планирую убить Холмса в шестом рассказе. Он мешает мне думать о более важных вещах». Мать потрясена и предлагает ему сюжет одного из самых известных рассказов о Холмсе — «Медные буки», таким образом спасая на некоторое время сыщику жизнь. Но судьба Холмса все равно висит на волоске, поскольку Конан Дойл по-прежнему мечтает от него отделаться, попросту его убив: «Такой человек не может погибнуть из-за какой-нибудь мелочи, скажем, подхватив грипп: его конец должен быть жестоким и трагическим».

Когда Конан Дойл пишет, что Холмс мешает ему думать о более важных вещах, можно предположить, что он хочет заняться произведениями, к которым у него больше лежит душа, — своими приключенческими циклами. Но слова писателя можно понять и так, что ситуация более серьезная, и вопрос не только в том, мешает ли детектив своему создателю писать.

Складывается впечатление, что создатель Холмса упрекает своего героя ни много ни мало в том, что тот мешает ему жить. Свои отношения с Холмсом Конан Дойл резюмирует в следующей формуле, по которой можно себе представить, в какую тоску повергала его необходимость психического сосуществования с героем: «Если я сам не убью Холмса, то он убьет меня». Это признание показывает, что сыщик не просто мешает своему автору писать: он — что-то вроде пугающего двойника, как в рассказе Мопассана «Орля», который может завладеть душой творца.

И чувство, которое понемногу пронизывает их отношения, — это ненависть. Конан Дойл неспособен больше выносить существование персонажа, который занял слишком важное место и в его общественной, и во внутренней жизни, персонажа, с которым в сознании читателей он накрепко связан. Теперь Холмс угрожает собственной личности писателя, а ее нужно сохранить во что бы то ни стало, какую бы цену ни пришлось за это заплатить.

Как же можно так рьяно возненавидеть того, кто принес тебе успех? На первый взгляд это кажется парадоксом, но на уровне подсознания все легко объяснимо, и есть смысл задаться вопросом: не потому ли Конан Дойл проникся к Холмсу такой ненавистью, что именно ему он обязан своей славой?

Некоторые психоаналитики, например Габриель Рюбен в книге «Почему мы злимся на людей, которые делают нам добро»[30], обращают внимание на весьма противоречивый характер отношений, что связывают нас с людьми, оказывающими нам помощь: иногда дело доходит до того, что мы начинаем их ненавидеть, хотя было бы логично испытывать к ним благодарность. Странное явление, но оно не удивит людей, представляющих, как работает подсознание.

На первый взгляд действия человека, который хочет нам добра, приносят пользу, однако они и подчеркивают нашу собственную слабость, и нам сложно это простить. Подобные ощущения были, без сомнения, знакомы Конан Дойлу, ведь остальные его произведения отнюдь не встречали такого же успеха у издателей, как приключения Шерлока Холмса, о чем великий сыщик неустанно и безжалостно напоминал автору самим фактом своей славы.

К тому же, когда человек перед кем-то в большом долгу, это ставит его в инфантильное, зависимое положение и напоминает о состоянии тотального бессилия, которое мы испытывали в детстве и о котором, повзрослев, изо всех сил пытаемся забыть. Кроме того, таким образом оживляются старинные неосознанные долги, а вместе с ними — весьма неоднозначные чувства, направленные на родителей.

Эти долги гнетут нас тем, что их нельзя отдать, поскольку они базируются на ощутимом неравенстве, и невозможно себе представить, что в какой-то момент его удастся преодолеть. Как, например, Конан Дойл мог рассчитывать вернуть долг человеку, который изменил саму его личность, — пусть даже это создание, принесшее ему столько пользы, является просто литературным персонажем?

К вопросу о том, как мы доходим до ненависти к кому-то, кто хочет нам добра, добавляется еще один, пожалуй, даже более сложный: как можно до такой степени ненавидеть того, кто даже не существует?

Самый простой способ на него ответить — это предположить, что по причинам, изложенным выше, данный литературный персонаж как раз существует. Во всяком случае, для того, чьи мысли он занимает, герой обладает некой степенью реальности, и дело доходит до того, что он мешает человеку жить.

Развивая эту мысль, предположим, что часть своей жизни Конан Дойл ощущал, будто его буквально преследует персонаж, которого он сам создал. Персонажу удалось психологически подмять автора под себя, сделать его жизнь невыносимой, разрушая его изнутри, и при этом он категорически не соглашается сойти со сцены.

Если положение вещей таково, то возможны два объяснения. Первая гипотеза состоит в том, что Конан Дойл стал жертвой собственного воображения и начал вести себя по отношению к сыщику так, словно тот был человеком из реального мира, забыв о границах, которые вроде бы отделяют реальность от вымысла.

Но нельзя полностью исключить и другой вариант. Он предполагает, что мы берем на вооружение теоретические воззрения «интеграционистов» и соглашаемся с идеей о самостоятельности литературных персонажей: они сами распоряжаются своей жизнью, а значит, могут иногда покидать мир, где обитают, чтобы на время перебраться в наш.

Признавать возможность такого обратного перехода — значит согласиться со всеми последствиями того, что обитатели литературного мира наделены не только определенной степенью реальности, но и самостоятельностью. Следовательно, не стоит претендовать на то, чтобы полностью контролировать их действия.

Если мы соглашаемся, что литературные персонажи наделены самостоятельностью, тогда вся литература и взаимоотношения писателей и читателей с вымышленными созданиями оказываются устроенными, как в легенде о големе.

Голем — персонаж фантастической литературы, существо, в которое его создатель сумел вдохнуть жизнь. В конце концов его творение покинуло его, стало само распоряжаться своей судьбой и совершало неожиданные поступки, решившись даже на преступление[31]. Этот образ возникает в разных мифах и в разные эпохи. Вероятно, первое его появление — греческий миф о Пигмалионе.

Бесспорно, есть что-то фантастическое в том, как почитатели Шерлока Холмса, с одной стороны, а Конан Дойл — с другой, относятся к сыщику, словно к живому человеку, которому одни желают воскресения, а другой соответственно смерти. А все дело в том, что в промежуточном мире, где они обитают вместе с созданиями из литературной вселенной, между ними и этими созданиями нет никакой разницы в степени реальности.

Напрашивается вывод, что, осуществив несколько расследований, Шерлок Холмс, подобно голему, перестал подчиняться приказам своего создателя и зажил собственной жизнью в тех промежуточных мирах между текстами и читателями, где реальность и вымысел встречаются и обмениваются свойствами.

Самостоятельность этого персонажа достигает апогея, когда он отказывается дать себя уничтожить. В схватке между Конан Дойлом и Холмсом победителем оказывается сыщик. Писатель вынужден согласиться сперва оживить его — возможно, под давлением самой жертвы, а потом (после «Собаки Баскервилей», где Холмс уже воскрешен) — окончательно отказаться от мысли его убить: наоборот, автору приходится придумывать новые приключения, где Холмс снова будет играть ключевую роль.