Болтаю без остановки. Выливаю на невестку все то, что на душе. Описываю стычку с тем типом у больницы. Как увидел, что он напугал Милу, как что-то во мне взорвалось от ярости. Рассказываю про Андрея, который появился в палате Тани, про её реакцию на него.

— Она так побледнела, Эльза… — говорю я. — И этот ее голос. У меня будто…. будто что-то внутри щёлкнуло, отключило мозг. Я не мог не побежать к ней. Просто не мог. Что-то внутри словно бы отключило все разумные доводы, все «надо подумать», «надо взвесить». Осталась только одна чёткая команда. Бежать. Спасать. Быть рядом. Я даже не успел осознать, что делаю. Ноги сами понесли меня обратно в больницу.

Замолкаю на мгновение, заново переживая тот момент. Вижу перед глазами бледное лицо Тани, её дрожащие губы, слышу этот слабый всхлип, который будто ножом полоснул по сердцу.

— Это было… первобытно, что ли, — продолжаю. — Как инстинкт. Я вдруг понял, что готов на всё ради неё. Не ради себя, не ради каких-то старых обид или амбиций — ради неё и Милы. Ради того, чтобы они были в безопасности. Чтобы знали, что есть кто-то, кто их защитит. Даже если они сами пока не готовы это признать. Даже если Таня всё ещё видит во мне врага.

Эльза долго молчит на том конце провода. Потом говорит — тихо, но твёрдо:

— Яков, ты сейчас описываешь то, что называют отцовской и мужской ответственностью. Настоящей ответственностью, которую берет мужчина сам, а не потому что должен. Некоторые даже называют это взрослением. Поздравляю!

Её слова бьют точно в цель.

Я знаю, что она права.

— Но я всё ещё боюсь, — признаюсь тихо. — Боюсь, что справлюсь. Что… я боюсь того, что впервые в жизни не знаю, что делать. Я четко понимаю, что Таня будет жить со мной и Милой. Что я не буду с ней. Но и других мужчин я к ней подпустить не смогу. Выйдет: и сам не ем, и другим не даю.

— Мне кажется ты ошибаешься, — хмыкает она. — И твои поступки уже об этом говорят.

— Думаешь, смогу допустить ее отношения с другими?

— Ага, конечно, — хохочет она. — Яков, ты ее любишь… Может сейчас и обижен на нее, но ты ее любишь. И то, что ты побежал к ней, уже о многом говорит. О том, что внутри, и ты от себя прячешь.

— Не думаю.

— Время покажет, — коротко бросает. — Но сейчас ты делаешь правильные шаги. Ты признал дочь. Ты защищаешь их обеих. Ты ищешь поддержки, вместо того чтобы замыкаться в себе. Это очень хорошо!

— Ладно, — бросаю с вызовом. — Даже если я что-то чувствую. Думаешь, ей я нужен?

— Нужен. Поверь мне. Дай ей время, — говорит она. — И не дави. Таня должна сама прийти к решению. А пока просто будь рядом. Покажи, что ты надёжен. Что ты не исчезнешь, когда станет трудно. И с Милой будь честен. Отвечай на её вопросы. Не скрывай, что у вас с Таней непростое прошлое. Дети чувствуют фальшь. Но ты скоро ты сам поймешь, что я права. У вас все получится, если немного постараться.

— Не знаю, Эльза…

— Знаешь, Яков, — говорит она с тёплой улыбкой в голосе. — Я так счастлива за тебя. У тебя есть дочь. У тебя есть еще один шанс создать настоящую семью. Это такой дар! Береги его. Цени каждый момент с Милой. И дай шанс себе и Тане. Может быть, из этого вырастет что-то большее.

Когда разговор заканчивается, я чувствую себя гораздо лучше. В голове проясняется, а страх отступает. Вместо него появляется куча других вопросов, но с этим разберемся позже.

А еще появляются мысли о том, что у нас с Таней может все получится снова. Только в этом случае впереди очень много работы.

Завтра мы с Милой снова поедем к Тане. Мы будем рядом, пока она не поправится. А потом… Потом будем решать проблемы по мере их поступления.

Но хочу ли я быть с Таней?

Смогу ли простить ее вранье?

Татьяна

Сижу у окна, поджав ноги, и смотрю на капли дождя, стекающие по стеклу. В палате тихо. Только тиканье часов, да далёкие голоса медсестер в коридоре.

После того, как я пришла в себя прошло уже больше недели, но тело всё ещё ноет, а голова будто набита ватой. Но физическая боль ничто по сравнению с тем, что творится у меня внутри.

Дверь тихонько приоткрывается, и в палату заглядывает Марина. Она навещает меня каждый свой выходной.

— Можно? — спрашивает она, и я киваю.

Она входит, ставит на тумбочку пакет с фруктами и садится рядом на стул. Её взгляд сразу цепляется за гору гостинцев: коробки конфет, пакеты с игрушками, фрукты, книги с яркими обложками — всё это принёс Яков и Мила для меня.

— Ну и ассортимент, — присвистывает Марина. — Твой бывший явно решил скупить половину магазина для тебя.

Молчу, только крепче сжимаю край одеяла.

— Что случилось, Танюш? — Марина наклоняется ко мне, берёт за руку. — Ты бледная какая-то. Опять боли?

— Нет, — качаю головой. — Не в этом дело.

И тут меня прорывает. Слова льются потоком, будто плотину прорвало.

— Мила всё больше привязывается к нему. Слушается его, бежит к нему по одному его взгляду, улыбается ему… А я… Я чувствую, что она уже не совсем моя. Она стала папиной дочкой. И я боюсь, Марина… — признаюсь, чувствуя вновь слезы на лице. — Боюсь, что он заберёт её. Что не даст нам быть вместе. Что отомстит мне за всё — за то, что скрыла Милу, за то, что не хотела его видеть рядом… Поступит со мной также.

Голос дрожит. В горле ком. Отворачиваюсь к окну, чтобы подруга не увидела слёз.

Марина молчит несколько секунд, потом тихо говорит:

— Танюша, послушай меня. Да, он ведёт себя активно. Да, Мила к нему тянется. И это нормально, он её отец. Но ты её мама. И никакая сила на свете не отменит этого.

Она берёт с тумбочки плюшевого медведя, которого принёс Яков, и крутит его в руках:

— Посмотри на всё это, — кивает она на подарки. — Думаешь, человек, который хочет тебя наказать, будет так заботиться о своем обидчике? Будет каждый день приезжать, привозить гостинцы, провозить дочь каждый день? Оплачивать все твои больничные расходы?

— Может, он просто хочет показать, какой он хороший, — тяну, пожав плечами. — А потом… потом он скажет, что лучше справляется и заберет ее?

Марина качает головой.

— Вряд ли, — тянет, поморщившись. — Послушай, я видела, как он на тебя смотрит. И вчера пока мы ждали тебя с процедур, он и подушку тебе взбивал. И убирал сам лично. Он о тебе заботится. Не стал бы человек делать такое для того, кого хочет наказать. Кому хочет сделать больно.

— Не знаю, — тяжело вздыхаю. — Просто мне страшно… Неизвестность пугает.

— Тогда может лучше действовать на опережение? — подсказывает и, понизив голос, шепчет: — Подкати к нему. Пусть влюбится в тебя опять. Тогда точно не бросит. Будете опять семьей.

— Добровольно идти к эту клетку опять?

— Ну тут уж сама выбирай, — хмыкает. — Либо в клетку, либо ждать наказания.

— Тем более, что она сказал, что я ему не нужна.

Ответить мне, Марина не успевает.

В палату раздаётся стук, и дверь приоткрывается. Первой сбегает моя дочь, а следом за ней Яков.

Дочь, увидев меня, радостно вскрикивает.

— Мама!

Она бросается ко мне, залезает на кровать, обнимает за шею.

— Мам, смотри, что папа купил! — она достаёт из своего рюкзачка новую книжку с картинками. — Он мне уже две главы прочитал в машине! А завтра мы пойдём в кафе с гусями! Там можно будет их даже погладить.

Яков стоит у двери, наблюдает за нами. На лице осторожная улыбка. Он кивает Марине, потом смотрит на меня.

— Привет, — говорит тихо. — Мы ненадолго. Просто хотели тебя навестить.

Киваю в ответ, глажу Милу по голове, но внутри всё сжимается.

Мила так счастлива рядом с ним…

А что будет, когда она поймёт, что мы не семья?

Что папа и мама не живут вместе?

Марина незаметно толкает меня в бок, привлекая внимание.

— Видишь? — тихо шепчет. — Он не пытается её у тебя забрать. Он пытается быть отцом. И, похоже, хорошим отцом.

Мила тем временем уже устроилась у меня под боком, листает книжку, показывает картинки.