Казалось, рутина окончательно победила хтонический пафос.

До того самого момента, пока реальность подземного мира не решила напомнить о себе.

Это началось с вибрации.

Соня как раз заносила кислотно-желтый стикер над делом какого-то средневекового алхимика, который случайно отравил половину деревни, пытаясь создать философский камень, когда тяжелый каменный пол под её ногами мелко, противно задрожал.

Мортимер мгновенно прекратил писать. Его перо из звездного света замерло в миллиметре от пергамента. Владыка Смерти медленно поднял голову. Выражение легкой, аристократической скуки на его лице сменилось абсолютной, пугающей сосредоточенностью хищника, почуявшего чужака на своей территории.

— Эй, начальник, — Соня посмотрела на потолок, с которого посыпалась многовековая пыль. — У вас тут что, метро прокладывают? Или это сейсмическая активность?

Вибрация переросла в гул. Этот звук не имел ничего общего со скрипом древних механизмов или стонами грешников. Это был низкий, утробный рык, от которого внутренности скручивались в тугой, болезненный узел. Рык поднимался откуда-то снизу, из тех слоев мироздания, о которых не писали даже в самых темных гримуарах.

Температура в кабинете упала, но это был не чистый, звенящий мороз ауры Повелителя Смерти. Это был сырой, гнилостный холод склепа, пропитанный запахом серы, разлагающейся плоти и ржавого железа.

Мортимер плавно, без единого лишнего движения, поднялся из-за стола.

— Софья, — его голос прозвучал тихо, но в нем лязгнула сталь такой прочности, что Соня невольно вздрогнула. — Отойди в дальний угол, за колонну. И не смей издавать ни звука, что бы сейчас ни произошло.

— Да что случилось-то? — Соня всё же сделала шаг назад, инстинктивно повинуясь интонации «главврача при ЧП».

— Прорыв из девятого круга. Твари нижних слоев не смеют подниматься в Высшую Канцелярию, но, видимо, запах живой плоти и крови привлек того, кто не обременен разумом, — Жнец посмотрел прямо на неё, и в его глазах клубилась тьма. — Защитные барьеры цитадели прорваны.

Словно в подтверждение его слов, из-за исполинских дверей донесся звук, от которого кровь стыла в жилах. Скрежет металла, глухой удар и вопль стража — существа, которое, казалось бы, было бессмертным. Затем наступила секунда оглушительной тишины.

А потом двери взорвались.

Многотонные створки из мореного дуба, выдержавшие бы прямое попадание артиллерийского снаряда, разлетелись в щепки, словно картонные. Осколки дерева со свистом пронеслись по кабинету, сбивая древние статуи и врезаясь в стены. Соня едва успела пригнуться, инстинктивно закрыв голову руками.

В проломе, на фоне клубящегося серого тумана коридора, возник кошмар.

Адская гончая.

Соня читала в детстве сказки про собаку Баскервилей, но то животное по сравнению с этим существом показалось бы милым комнатным пуделем. Монстр был размером с хороший грузовик-пикап. Его тело, лишенное кожи, состояло из переплетенных жил, пульсирующих теней и обнаженных костей, из которых сочилась густая черная слизь. Вместо глаз на вытянутой, как у волка, морде горели шесть багровых провалов. Из пасти, усеянной рядами бритвенно-острых, полупрозрачных клыков, капала слюна. Каждая капля, падая на базальтовый пол, прожигала в нем шипящую дыру с запахом кислоты.

Тварь принюхалась. Её багровые глаза безошибочно сфокусировались на Соне — единственном источнике тепла и жизни в этом мертвом мире.

Гончая издала оглушительный, вибрирующий рык и сделала шаг в кабинет. Когти размером с серпы высекли искры из камня.

Мортимер шагнул вперед, отрезая монстра от Сони.

Повелитель Смерти сбросил все свои человеческие маски. Это больше не был строгий бюрократ или высокомерный аристократ. Перед Соней предстал сам Азраил, ангел смерти, воплощение неизбежности.

Его плащ взметнулся вверх, расширяясь, превращаясь в гигантские крылья из чистого, поглощающего свет мрака. Воздух в кабинете заискрил от чудовищного напряжения магии.

Мортимер вытянул правую руку в сторону. Из пустоты, из самой ткани мироздания, с оглушительным треском материализовалось оружие. Брутальная коса, с древком выкованным из костей давно забытых богов, лезвие сияло ослепительным, невыносимым светом погибели — светом звезд, падающих в черную дыру.

— Тварь из нижних пределов, — голос жнеца вибрировал на частотах, разрушающих материю. Кабинет трясло, с потолка рушились куски камня. — Ты посмела осквернить мой порог. Ты посмела поднять взгляд на то, что находится под моей защитой. Твое существование будет стерто из ткани реальности! Имя твое обратится в пепел, а боль твоя будет длиться вечность!

Цветовая депривация — страшная вещь. Любой психиатр скажет вам, что длительное пребывание в монохромной среде ведет к апатии, снижению когнитивных функций и навязчивым мыслям.

Соня, просидев в Высшей Канцелярии неизвестное количество времени, начала физически ощущать нехватку цвета. Да, у неё были её спасительные неоновые стикеры, которые теперь яркими гирляндами украшали ясеневую этажерку. Да, у неё был её синий хирургический костюм, торчащий из-под обрезанной мантии.

Но вокруг всё равно простиралось бесконечное, удушающее царство серого, черного и серебряного. Базальт, обсидиан, туман, пепел и звездный свет. Даже адская гончая Пушок, как его окрестила Соня, состоял исключительно из чернильного мрака и багровых сполохов. К слову, Пушок сейчас мирно храпел под этажеркой, периодически дергая во сне когтистой лапой — видимо, гонялся по астральным лугам за чьей-то проклятой душой.

Соня сидела за своим столом, подперев щеку кулаком, и смотрела в никуда. Глаза болели от чтения тысячелетних рун. Внезапно ей до одури, до спазма в желудке захотелось увидеть зеленый цвет. Не кислотно-зеленый маркер для бумаг, а настоящий, живой, биологический зеленый. Цвет хлорофилла, цвет жизни.

«Если я смогла материализовать термокружку и пластиковый стакан для ручек, значит, я могу материализовать и что-то органическое», — подумала она. В конце концов, в Междумирье материя была лишь производной от силы воли и памяти.

Соня закрыла глаза. Она вспомнила подоконник в своей комнате в общежитии. Там, среди стопок учебников по анатомии и пустых банок из-под энергетиков, жил Иннокентий. Иннокентий был эхинокактусом. Он пережил три переезда, два падения с пятого этажа (спасибо пьяному соседу), месячную засуху во время зимней сессии и даже попытку кота использовать его как когтеточку. Иннокентий был не просто растением, он был символом выживания.

Соня напрягла память, восстанавливая каждую деталь: шершавую терракоту горшка, запах влажной земли, упругую, пухлую зелень стебля и острые, желтоватые колючки. Она вложила в этот образ всю свою тоску по дому, по запаху весны и по красоте живой природы.

Пространство перед ней дрогнуло. Воздух уплотнился, запахло озоном и... черноземом.

Раздался тихий хлопок. Соня открыла глаза.

Прямо по центру её стола, на стопке постановлений об оправдании, стоял Иннокентий. Маленький, круглый, отчаянно-зеленый и колючий. От него едва уловимо, но совершенно отчетливо пахло жизнью. Этот запах, теплый и влажный, начал медленно распространяться по кабинету, вступая в конфликт с тысячелетним ароматом пыли и ладана.

Соня расплылась в счастливой улыбке. Она осторожно потрогала колючку пальцем. Укололась, на пальце выступила крошечная капелька крови.

— Живой, — прошептала она с восторгом.

Она взяла горшок двумя руками. Посмотрела на свой стол, потом перевела взгляд на другой конец кабинета.

Там, за монументальным обсидиановым столом, работал Мортимер. Повелитель Смерти был воплощением готической безупречности. Его бледное лицо, обрамленное иссиня-черными волосами, казалось высеченным из мрамора. Он был сосредоточен, холоден и смертоносен. Его стол представлял собой алтарь тьмы: серебряные чернильницы, черные пергаменты, череп какого-то древнего демона в качестве пресс-папье.