Ингвар зарычал, напрягая свои астральные мышцы, пытаясь сопротивляться давлению, от которого трещал его дух. Владыка приготовился нанести решающий ментальный удар, который отправит это высокомерное ничтожество на самое дно преисподней.

И тут…

ХЛОП!

Тяжелый медицинский том по анатомии, материализованный неизвестно откуда, с грохотом опустился на стол в дальнем углу кабинета.

— Да вы издеваетесь?! — раздался возмущенный, звонкий женский голос.

Если бы кто-нибудь спросил Соню, что является самым страшным местом во вселенной, она бы, не задумываясь, назвала архив городской клинической больницы №4 в период годовой отчетности. Там пахло тленом, отчаянием и мышиным пометом, а заблудиться между стеллажами с медкартами было проще, чем в лесах Амазонки.

Но по сравнению с Высшей Канцелярией Междумирья архив четвертой горбольницы казался образцом немецкого порядка.

Владыка Мортимер, при всей своей пугающей божественной мощи и любви к идеальной тишине, оказался абсолютно, катастрофически никудышным администратором.

Соня осознала это на третий день своего пребывания в цитадели. Когда Повелитель Смерти отлучился на заседание какого-то Совета Теней, наказав ей «продолжать разбор семнадцатого сектора и ничего больше не трогать», Соня решила немного размять ноги и осмотреться.

То, что она увидела, заставило её внутреннего перфекциониста завыть от ужаса.

Свитки, фолианты, глиняные таблички, берестяные грамоты и какие-то пульсирующие сгустки энергии валялись повсюду. Одни громоздились на исполинских стеллажах, уходящих во мрак под потолком. Другие парили в воздухе беспорядочными стайками. Третьи лежали на полу целыми барханами.

Здесь не было ни алфавитного указателя, ни хронологического порядка. Дела тиранов древности лежали вперемешку с грехами мелких карманников эпохи ренессанса. Души, ожидающие суда, томились в серой очереди тысячелетиями просто потому, что их «карточки» затерялись где-то под столом жнеца.

— Боже правый, — пробормотала Соня, брезгливо поднимая двумя пальцами древний папирус, покрытый плесенью. — Да тут же полный бардак. Никакого алгоритма, никакого понятия об экстренности. Он что, берет бумажки наугад? «О, сегодня мы судим парня, который украл козу в пятом веке до нашей эры, а Гитлер пусть еще пару веков в приемной посидит»?

Это было не просто неэффективно. Это было преступлением против логистики. А если Соня что-то и ненавидела больше некомпетентных диагнозов, так это плохую логистику.

Она вернулась к своему месту, запустила руку в глубокий карман хирургических брюк и извлекла свое главное оружие.

Толстую, пухлую пачку неоновых стикеров для заметок. Три цвета: ядовито-розовый, кислотно-желтый и пронзительно-зеленый. Она купила их в ларьке у метро перед злополучным дежурством, чтобы разметить конспекты по фармакологии. Кто же знал, что они пригодятся для классификации человеческих грехов?

Соня подошла к святая святых — монументальному столу Мортимера.

Стол был вырезан из цельного куска первозданного мрака и завален свитками высшего приоритета. Это были дела, которые жнец судил лично. Свитки были перевязаны серебряными нитями, от них исходило слабое свечение, а некоторые даже тихо стонали.

— Так, больные, прекратили стонать, начинается обход, — скомандовала Соня, засучивая рукава своей мантии.

Она приступила к работе. В медицине катастроф существует священное правило — триаж. Медицинская сортировка. Когда у тебя сто раненых и всего два врача, ты не лечишь первого попавшегося. Ты делишь их на группы. Красные — экстренные, помощь нужна немедленно, иначе умрут. Желтые — могут подождать пару часов. Зеленые — легкие, справятся сами. Черные — агонизирующие, спасать поздно, обезболить и оставить.

Соня решила применить систему триажа к грехам.

Она разворачивала свиток, пробегала глазами по мерцающим рунам и выносила предварительный вердикт.

— «Предал свой город, открыл ворота врагу, погибло десять тысяч человек», — вслух читала Соня. — Отягчающие: сделал это за мешок золота. Классика. Тяжелый случай, реанимации не подлежит. Экстренная госпитализация в ад.

Она с характерным звуком оторвала ядовито-розовый стикер и шлепнула его прямо на сургучную печать свитка.

— Следующий. «Убила мужа, подсыпав мышьяк». Причина: муж бил её десять лет. Хм, анамнез отягощен социальными факторами. Состояние пограничное, требуется дообследование и психиатрическая экспертиза. Желтая зона — чистилище.

Кислотно-желтая бумажка прилипла к старинному пергаменту. Свиток полетел прямо.

— Дальше. «Украл яблоко с лотка, потому что три дня не ел». И за это дело лежит на столе Владыки Смерти? Серьезно? Да тут лечить нечего, выписываем! Зеленая зона, амбулаторное лечение в Раю!

Она вошла в раж. Её руки мелькали с феноменальной скоростью. Стопки на столе Мортимера начали расти и структурироваться. Ядовитые, кричащие, нелепые земные цвета яркими пятнами расцветали на фоне тысячелетнего готического мрака цитадели. Соня перекладывала документы, сортировала, лепила бумажки и чувствовала глубокое, почти физическое удовлетворение от того, как хаос подчиняется её воле.

Она так увлеклась процессом, что не заметила, как температура в кабинете начала стремительно падать.

Воздух стал колючим, дыхание начало вырываться изо рта белыми облачками пара. Тени по углам зала сгустились, вытянулись, словно гончие, почуявшие кровь.

Двери цитадели не открывались. Жнец просто соткался из мрака прямо посреди кабинета.

Он был не в духе. Совет Теней снова пытался оспорить квоты на души для Нижних миров, демоны торговались, как базарные торговки, и Владыка Смерти вернулся в свою обитель с единственным желанием — погрузиться в абсолютную тишину, взять в руки перо и насладиться холодной, безупречной логикой индивидуальных приговоров.

Он поднял взгляд на свой стол и замер.

Его святилище. Его священный алтарь правосудия. Место, где вершились судьбы вселенных.

Всё оно было покрыто... какими-то вульгарными, кричащими, нелепыми цветными квадратиками. Розовыми, желтыми, зелеными... Эти квадратики оскверняли древние пергаменты, перечеркивали тысячелетние печати, разрушали идеальную монохромную эстетику его существования.

А посреди всего этого безобразия стояла смертная девчонка, напевала себе под нос какой-то легкомысленный мотивчик и лепила розовый квадрат прямо на личное дело самого императора Калигулы.

К концу первой недели пребывания Сони в Междумирье, Высшая Канцелярия преобразилась.

Из мрачного, готического оплота вечной скорби она медленно, но верно мутировала во что-то, пугающе напоминающее регистратуру районной поликлиники, только с более высокими потолками и без ворчливых бабок в очереди.

По требованию Сони, переданному через ошарашенных стражей, в кабинете действительно появилась этажерка. Души плотников, видимо, обрадованные тем, что им поручили хоть какую-то работу вместо бесконечного ожидания суда, расстарались на славу. Этажерка была вырезана из светлого ясеня, пахла свежей стружкой и совершенно возмутительно диссонировала с базальтовыми стенами и обсидиановым столом жнеца.

Теперь «зеленая», «желтая» и «красная» зоны были аккуратно расфасованы по полочкам. Мортимер, к своему собственному, глубоко скрытому ужасу, обнаружил, что эта система экономит ему примерно три столетия работы в неделю. Ему больше не нужно было тратить энергию на сканирование мелких грехов — он просто брал дела с неоновыми маркерами, которые Соня бесстрашно лепила на древние сургучные печати, и выносил вердикты с пулеметной скоростью.

Между ними установился странный, молчаливый симбиоз. Владыка Смерти работал, Соня сортировала, периодически громко комментируя диагнозы, сёрбала чай и шуршала страницами. И хотя Мортимер всё еще морщился от звука закрывающегося клапана термокружки, он больше не пытался заморозить практикантку насмерть.