Занятия были назначены на шесть часов вечера в малой аудитории номер семь целительского корпуса. Я выбрала это место сама, лично, тщательно обдумав все варианты. Подальше от лишних глаз, от вездесущих сплетников, от любопытных ушей. В самом дальнем, тихом крыле, куда по вечерам даже призраки Академии, эти древние, любопытные сущности, предпочитали не забредать, находя себе более интересные занятия. Тогда мне казалось, что тишина — это благо. Что она поможет сосредоточиться, настроиться на рабочий лад, не отвлекаться на посторонние раздражители. Теперь, сидя за преподавательским столом и с преувеличенной, почти маниакальной тщательностью раскладывая учебные материалы — фолианты, свитки, схемы энергетических потоков, — я понимала с пугающей, леденящей душу ясностью: это была катастрофическая, фатальная ошибка.

Тишина. Мы вдвоем. И он — напротив. Лайам сидел, развалившись на стуле, как король на троне, откинувшись на спинку так, что бедный стул балансировал на двух задних ножках, рискуя в любой момент рухнуть. Длинные, сильные ноги были вытянуты далеко вперед, почти касаясь моих под столом, руки скрещены на груди в замок, подчеркивая рельеф мышц под тонкой тканью белой рубашки. Вид у него был такой, будто он пришел не учиться основам целительской магии, не постигать сложную, тонкую науку врачевания, а развлекаться. За мой счет. Как в старые добрые времена.

— Итак, — начала я, надеясь, что голос прозвучит сухо, официально и неприступно, как стены этой Академии. Я старалась изо всех сил не смотреть на его расслабленную, наглую, вызывающую позу, но уголки глаз предательски, помимо моей воли, цеплялись за то, как мышцы напрягаются и перекатываются под тканью, как бьется жилка на его шее, как он небрежным жестом откидывает со лба непослушную пепельную прядь. — Теория. Основы целительной магии. Начнем с самого начала. Ты хоть что-то знаешь?

— Знаю, — лениво, растягивая гласные, отозвался он, и в его голосе было столько нахальной, беспредельной уверенности, что у меня мгновенно зачесались ладони от желания врезать ему по этому красивому лицу. — Заклинания бывают разные. Есть для царапин, есть для переломов. Есть для того, чтобы сердце билось ровно, когда на тебя смотрит красивая девушка. Или когда она сидит слишком близко.

Он усмехнулся, и я физически, кожей, ощутила, как этот взгляд — темный, тяжелый, обволакивающий — прошелся по моему лицу, задержался на губах, скользнул ниже, по шее, по ключицам, и от этого по всему телу побежали предательские, колючие мурашки. Я заставила себя пропустить последнее мимо ушей. «Спокойно, Эйра. Дыши. Он провоцирует. Он всегда провоцирует. Это его суть. Не поддавайся. Ты сильнее».

— Конкретнее, — отчеканила я ледяным тоном, беря в руки длинную деревянную указку, чтобы хоть чем-то занять свои предательски дрожащие пальцы.

— Зачем? — Он приподнял одну бровь, и от этого простого, почти незаметного движения что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок. — Я же не теоретик, Эйра. Я практик. Я учусь только на практике. На ощупь. На вкус.

— Чтобы практиковаться, нужно знать базу, Лайам. Магия — это не стихийное бедствие, которое ты привык обрушивать на головы противников, не разбирая, кто прав, кто виноват. Это система. Сложная, выверенная, требующая понимания.

— Объясни мне базу, — его голос вдруг стал ниже, мягче, опаснее, обволакивающим, как темный бархат. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и в одно мгновение, в один удар сердца, между нами не осталось ни капли приличного, безопасного расстояния. — Я внимательно слушаю. Очень внимательно. Обещаю.

Я почувствовала запах — резкий, бодрящий аромат мяты, смешанный с чем-то острым, электрическим, мужским, и от этой гремучей смеси у меня закружилась голова. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом пустилось в бешеный, рваный галоп. Я инстинктивно отодвинулась, вжавшись спиной в жесткую спинку стула, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие личного пространства, но он не отстранился, не сдвинулся ни на миллиметр. Его глаза — темные, почти черные, как омуты, в неверном, дрожащем свете магических светильников под потолком — смотрели на меня в упор, не мигая, изучая, пожирая.

— Целительная магия, — мой голос предательски дрогнул, сорвался на хрип, и я откашлялась, пытаясь вернуть ему твердость, — это не про силу. Это про поток. Ты не нападаешь. Ты… направляешь. Соединяешь свою энергию с энергией раны, с энергией жизни. Это интуитивно. Это требует доверия. Это мягко. Как вода.

— Мягко, — повторил он, смакуя это слово, и в нем прозвучало столько неприкрытой, издевательской насмешки, что мои брови непроизвольно сошлись на переносице. — Звучит ужасно скучно. Как колыбельная.

— Для тебя всё, что не взрывается, не разносит в щепки тренировочный полигон и не оставляет после себя выжженную землю, звучит скучно, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение.

— А ты умеешь взрываться? — неожиданно спросил он, и в его взгляде мелькнул искренний, живой, неподдельный интерес, от которого я опешила.

— Нет, — призналась я, чувствуя себя школьницей, которая не выучила урок и теперь краснеет перед строгим учителем.

— Жаль. — Он улыбнулся, медленно, лениво, как сытый хищник, обнажая ровные белые зубы. — Было бы интересно посмотреть. Как ты… теряешь контроль. Как слетает с тебя эта маска идеальной, правильной девочки.

Мне показалось, или в комнате стало душно? Невыносимо душно, как в парной? Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горячим, спертым воздухом. «Спокойствие. Только спокойствие. Он просто пытается меня вывести. Это его игра. Не поддаваться. Держать лицо».

— Открой учебник на странице тридцать семь, — скомандовала я, указывая указкой на толстый, пыльный фолиант, лежащий перед ним. — Там основы энергетического потока и базовая схема циркуляции маны. Прочитай вслух.

Его лицо мгновенно, словно по волшебству, потеряло всякое выражение веселья. Улыбка погасла, как задутая свеча.

— Я не читаю вслух, — отрезал он, и в голосе зазвенела сталь. — Никогда.

— Тогда читай про себя. Мне все равно.

— А если я не хочу читать вообще? Ни вслух, ни про себя?

— Лайам. — Я подалась вперед, чувствуя, как злость, наконец, вытесняет это дурацкое, липкое смущение и дрожь в коленях. Я вцепилась пальцами в край стола. — Я задам тебе прямой вопрос. Ты пришел сюда учиться или издеваться? Если второе — скажи сразу, честно, глядя в глаза. И я с чистой совестью пойду готовиться к завтрашним экзаменам, к своей дипломной работе, к своей жизни, в конце концов. А ты пойдешь искать другую дуру, которая согласится тратить на тебя свое драгоценное время и нервы.

Он замер. Тишина стала такой густой, вязкой, осязаемой, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он смотрел на меня долго, пристально, с этим своим странным, нечитаемым выражением, от которого у меня внутри всё обрывалось и сжималось одновременно, в один и тот же миг.

— Учиться, — сказал он наконец, и в его голосе исчезла вся насмешка, весь вызов. Осталась только глухая, серьезная правда. — Но я учусь по-своему. Я не умею по-другому.

— По-твоему — это значит ничего не делать? Сидеть и ждать, что знание само упадет в голову? — я не собиралась сдаваться.

— Это значит — делать то, что работает. — Он вдруг резко встал. Стук его стула о каменный пол прозвучал как выстрел, разорвавший напряженную тишину. Не спеша, с хищной, текучей грацией, он обошел стол и остановился рядом со мной. Так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь собственную мантию, сквозь слои ткани, сквозь кожу. — Покажи мне.

— Что? — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его лица, от его губ.

— Как это работает. На практике. — Он протянул руку. На тыльной стороне его ладони, на смуглой, горячей коже, красовался свежий порез — тонкая, ровная, почти хирургическая полоска, края которой еще не успели стянуться, и на них поблескивали капельки крови. — Тренировка перед занятием. Не уберегся. Бывает.