Я хмыкнула, пряча усмешку за кружкой. Он не знал и половины. Не знал, что главной причиной моих расшатанных нервов, моих бессонных ночей и моего рассеянного вида был вовсе не Корнелиус с его удушающей претенциозностью. Не мать, которая пилила меня письмами о «правильной партии». И даже не надвигающиеся экзамены, которые висели над всем курсом дамокловым мечом.

Главной причиной моей деконцентрации и тахикардии был он сам. Этот невозможный человек, сидящий сейчас рядом, такой спокойный, такой теплый, излучающий эту убийственную смесь грубой силы и почти детской нежности. Причина сидела в миллиметре от моего плеча, стряхивая крошки с брюк, и даже не догадывалась о масштабе катастрофы, которую устроила в моем сердце.

Мы ели молча, но это молчание было не просто паузой в диалоге. Это была живая, дышащая субстанция, наполненная невысказанными словами и пульсирующим напряжением. Оно было уютным, словно старый плед, и одновременно колючим от неопределенности. Я вдруг с удивлением поймала себя на мысли, что мне смертельно, до ломоты в костях нравится сидеть с ним вот так. В тишине. Без дурацких учебников, без изнурительного плана занятий, без острой необходимости спорить с ним до хрипоты, защищая каждый свой шаг. Просто быть рядом. Это было страшное, откровенное открытие.

— Эйра, — его голос прозвучал внезапно, разрезав тишину парка, и я подняла голову, встретившись с ним взглядом. Он смотрел на меня в упор, и во взгляде этом не было привычной игривости. Он был собран, серьезен и оттого как-то особенно уязвим. — Я хотел тебя поблагодарить. За все. По-настоящему.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и я видела, как под тканью его рубашки напряглись мышцы.

— За то, что ты согласилась учить меня, хотя я вел себя как самовлюбленный, полный идиот. За то, что ты терпела мои дурацкие шутки, мои вечные опоздания и мои жалкие попытки вывести тебя из себя. Я же специально тебя задевал, Эйра. Потому что когда ты злишься, у тебя глаза сверкают, как два сапфира, и я… я подсел на это зрелище. Спасибо за то, что ты была рядом на полигоне. Когда та балка рухнула, я видел в твоих глазах не страх за себя, а страх за меня. Ты стояла там, в дыму, в огне, и тянула ко мне руки. Я бы не справился без тебя. Я бы сгорел, если бы не ты.

Я смотрела на него и чувствовала, как к щекам приливает жар, предательский, алый, который не скроешь. Он говорил серьезно. Без своей обычной кривой улыбки, без дурацких подколов, без того вечного бесовского огонька в глазах, который сигнализировал: «Я снова играю, я смеюсь над миром». Сейчас он не играл. Он был обнажен в своей искренности, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание, а сердце забилось в горле огромной, перепуганной птицей.

— Не за что, — выдохнула я, и голос прозвучал сдавленно, хрипловато, словно я пробежала кросс. — Ты сам справился. Я только показала, куда идти.

— Ты показала мне гораздо больше, чем просто дорогу, — его голос стал тише, интимнее, он чуть подался вперед, сокращая расстояние между нами на какие-то опасные сантиметры. Я чувствовала запах его дыхания — чай с имбирем и мята. — Ты показала мне, что я могу быть другим. Понимаешь? Всю жизнь мне твердили, что я — боевой маг, что моя судьба — крушить, ломать, разрушать. Что моя сила — это проклятие. А ты… ты показала мне, что я могу лечить. Что мои руки, способные разносить стены в щебень, могут закрывать раны и убирать боль. Ты подарила мне ощущение, что я могу быть полезным. Тем, кто созидает, а не рушит. Тем, кто…

Он замолчал на полуслове, словно споткнувшись о край пропасти. Его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул. Я видела, как он мучительно подбирает слова, как что-то огромное, важное вертится у него на языке, просясь наружу. Это «что-то» пульсировало в воздухе между нами, делая его вязким и горячим.

— Эйра, — начал он снова, и его голос стал почти неслышным, бархатным, обволакивающим. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и я впервые видела, чтобы он не мог выдержать прямой зрительный контакт. — Я знаю, что наши официальные занятия закончились. Формально, на бумаге, ты больше не мой наставник. И я понимаю, что у тебя больше нет ни единой логической причины проводить со мной время. Никаких конспектов, никаких зачетов, никакой обязательной отработки. Но, может быть…

Он поднял глаза, и я утонула в этом сером омуте. В них была мольба, прикрытая слоем мужской сдержанности.

— … может быть, мы могли бы просто прогуляться? После пар, сегодня. Никакого плана занятий. Никакого целительства, никаких учебников, никакой магии. Просто… просто мы. Прогулка.

Я замерла с кружкой в руках, чувствуя, как тепло от керамики смешивается с жаром, разливающимся по всему телу. Воздух вокруг нас сгустился до состояния сиропа. Птицы, как по команде, смолкли, и в этой оглушительной тишине было слышно лишь биение двух сердец. Он только что открыл дверь в другое измерение, в измерение, где мы больше не были притворщиками. И от того, как я сейчас отвечу, зависела вся моя дальнейшая жизнь.

Слова повисли в воздухе, как будто кто-то невидимый разлил в пространстве между нами тягучий, обжигающий мёд. Я физически ощущала, как вибрация его голоса оседает на моей коже микроскопической золотой пыльцой. Каждый слог проникал под эпидермис, обволакивал нервные окончания, струился по венам раскалённой лавой, заставляя сердце биться в бешеном, сбивчивом ритме, словно загнанная в клетку птица билась о рёбра.

Он предлагал прогулку. Всего лишь прогулку. Не изнурительную тренировку до седьмого пота на полигоне среди скалящихся адептов боевого факультета. Не нудное репетиторство, где он, по идее, должен был бы корпеть над учебниками. Не занятие по целительству с его дурацкими шутками. Прогулку. Простую, легкомысленную, ни к чему не обязывающую прогулку.

Это слово — «прогулка» — ударило по оголённым нервам воспоминанием. Перед глазами вихрем пронеслась картинка из прошлого: шумный город, запах свежей выпечки из кондитерской на углу, смех его друзей, удивлённые лица моих одногруппниц, которые случайно наткнулись на нас и застыли с открытыми ртами, увидев «Снежную королеву» Тайл в компании главного возмутителя спокойствия академии. И его семья.

Та самая, где меня приняли так, словно я была недостающим пазлом в их идеальной картине мира. Я помнила, как тогда его ладонь — горячая, чуть шершавая от вечных тренировок с мечом — накрыла мою, и это не казалось вторжением. Это казалось самым естественным, самым правильным тактильным контактом во Вселенной. Мои пальцы в его руке чувствовали себя дома.

Но сейчас, здесь, на этой выщербленной каменной скамейке под сенью векового дуба, я не могла. Тело превратилось в натянутую до предела струну. Внутренний голос — тот самый, что всегда носил маску циничного профессора Вязеля — орал благим матом: «Беги, дура!». Потому что я знала, чем заканчиваются такие прогулки. Они заканчиваются зависимостью. Ломкой. Болью. Я не могла позволить себе снова прирасти к нему душой, только для того, чтобы потом нас разодрали на куски обстоятельства или моя собственная трусость.

— Лайам, — мой голос прорезал тишину, и я сама испугалась того, как глухо и надтреснуто он прозвучал. Будто я говорила не голосовыми связками, а откуда-то из глубины холодного, тёмного подземелья. — Я не могу.

Пауза. Короткая, как удар ножа. Слова повисли между нами гильотиной.

— У меня нет на это настроения, — продолжила я, и каждое слово давалось с трудом, словно я выталкивала из лёгких битое стекло. Мне пришлось лгать, прикрываясь щитом из банальных отговорок, чтобы не выдать истинную причину — свой панический, животный страх перед тем, что он со мной делает. — Понимаешь, сессия на носу, а у меня авгиевы конюшни из домашних заданий. Ты даже не представляешь масштаб катастрофы. Горы учебников, понимаешь? Тяжёлые, пыльные фолианты, которые грозят обрушиться и похоронить меня под собой. Конспекты исписаны убористым почерком от корки до корки, но в голове — каша. Мне нужно готовиться к зачётам, Лайам. Экзамены — это не шутка. Если я сейчас расслаблюсь, я вылечу из академии с треском.