Лайам чуть склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла лёгкая улыбка — та самая, от которой у меня всегда поднималось раздражение, смешанное с чем-то ещё, чему я отказывалась давать имя. Он, кажется, прекрасно понимал моё замешательство и не спешил его развеивать. Напротив, он наслаждался им — каждой секундой моего молчания, каждым моим неуверенным вздохом.

Феликс кашлянул, привлекая внимание, и я наконец перевела взгляд на него, но так и не смогла выдавить из себя ни звука.

В коридоре было тихо. Только где-то далеко скрипнула дверь, и ветер за окном шуршал листвой, но все эти звуки доносились словно из другого мира. Мой мир сейчас сузился до этого дверного проёма, до бледного лица Феликса и тени, отбрасываемой лампой из комнаты, до фигуры Лайама, удобно устроившейся в кресле и смотревшей на меня с выражением, которое я не умела читать.

Я стояла на пороге, чувствуя себя замерзшей и потерянной, и не могла вспомнить ни одного слова из тех, что так тщательно продумывала по дороге сюда.

Лайам ap'Шайн не любил проигрывать. Сама мысль о поражении была ему отвратительна — она пахла кислым потом неудач, звучала скрежетом несмазанных доспехов и ощущалась на языке как прогорклое масло. Он выигрывал всегда. Турниры, дуэли, споры, внимание женщин, уважение преподавателей — всё это давалось ему с той же легкостью, с какой он дышал. Но этот вечер тянул на полное, безоговорочное, сокрушительное фиаско.

Он сидел в низком, продавленном кожаном кресле у окна комнаты Феликса, и остывший чай на дне кружки — темный, горький, с маслянистой пленкой сверху — казался идеальным символом его же потухших надежд. За окном мужского общежития выл промозглый, пронизывающий до костей ветер, сотрясая голые ветви дубов, а в голове Лайама — монотонно, заезженной пластинкой — стучала одна и та же мысль, не давая покоя. Он пришел к лучшему психологу из всех, кого знал, к некроманту, способному разобрать человеческую душу на атомы и собрать обратно, с простым, как удар меча, вопросом: как понять, что ты ей не безразличен? Что за ее колкостями, за ее закатываниями глаз, за этим ледяным «отстань от меня» — не только раздражение? Что где-то глубоко, под слоями брони, есть что-то еще?

Феликс, как всегда, был само спокойствие. Он сидел напротив, закинув ногу на ногу, и его бледное, бесстрастное лицо не выражало ни сочувствия, ни насмешки. «Поговори с ней. Прямо. Скажи: „Я хочу быть с тобой“. Без игр, без подколов, без этих твоих фирменных улыбочек». Лайам тогда лишь горько усмехнулся, представив ее реакцию. Легко говорить «поговори», когда она смотрит на тебя так, будто ты — личное оскорбление, насланное темными богами ей в наказание. Когда каждое твое слово она воспринимает как провокацию, а каждый твой шаг — как вторжение.

Они уже заканчивали, когда в дверь постучали. Коротко, решительно, без тени сомнения. Лайам не придал бы этому значения — у Феликса иногда бывали гости, странные типы с темными кругами под глазами, с которыми они обсуждали запретные ритуалы, — если бы не голос. Низкий, чуть хрипловатый от быстрого бега, но четкий, как удар хлыста.

— Феликс, открой. Я знаю, ты там.

Он замер с кружкой на полпути к губам. Эйра. В мужском общежитии. В почти полночь. У двери его друга. Этого не могло быть. Или — это была та самая насмешка судьбы, которой он от нее постоянно ждал. Та самая, что подсовывала ему её лицо в каждой толпе, её голос в каждом разговоре, её имя в каждом списке.

Лайам поставил кружку на стол так резко, что чай плеснул через край на резные костяшки шахматных фигур, расставленных на доске. Феликс лишь молча вытер пальцы белоснежным платком, глядя на Лайама с тем специфическим, изучающим любопытством, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Усилием воли он все же заставил себя остаться в кресле, приготовившись к актерской игре. Пусть думает, что он спокоен. Пусть никто не видит, как грохочет сердце.

За дверью и правда стояла она. В распахнутом плаще, с растрепанными ветром волосами, которые она даже не пыталась поправить. Щеки горели морозным румянцем, а глаза… глаза горели решимостью человека, который пришел штурмовать неприступную крепость в одиночку.

Она смотрела на Феликса.

Даже не глянула в сторону Лайама. Будто его не существовало. Будто он — пустое место, призрак, чья-то неудачная шутка. Она смотрела на некроманта и… улыбалась. Тепло. Почти доверительно. Так не улыбаются просто знакомому — так улыбаются тому, от кого ждут чуда.

И Лайама полоснуло по нервам. Не ревностью — на ревность у него не было права. Чем-то более острым и унизительным: пониманием, что для нее он — всего лишь раздражающий фактор. А Феликс — человек, который может помочь. С ней это работало всегда: либо помощь, либо польза. Он же, Лайам, был ни тем, ни другим. Просто надоедливым приложением к ее жизни.

— А он что здесь делает? — спросила она, и голос ее, обращенный к Феликсу, прозвучал с искренним недоумением. И лишь когда она перевела взгляд на Лайама, в нем вспыхнуло привычное раздражение.

Она не спросила, как он. Не поинтересовалась, почему он здесь. Спросила — из-за него ли у нее проблемы.

Лайам сжал челюсть так, что заныли зубы. Он хотел ответить чем-то ядовитым — например, что она не единственная, кому нужны советы. Но Феликс смотрел на них с неприкрытым интересом, и Лайам понял: любое резкое слово сделает его ревнивым идиотом. А он не идиот. И не ревнивый. Просто его вывернуло наизнанку от того, как легко она его игнорирует.

Эйра объяснила причину. Кошка-нечисть Миры сбежала прямо из клетки. Лайам едва сдержал усмешку. Мира — вечно хихикающая авантюристка, которая смотрит на него так, будто читает неприличную книгу про него и Эйру. Конечно, это была она.

— Твоя подруга всегда знала, как сделать жизнь вокруг хуже, — усмехнулся Феликс, но в его голосе не было осуждения, скорее — усталая констатация факта.

Эйра кивнула, все так же не глядя на Лайама. Она стояла вполоборота к нему, выстроив между ними невидимую стену из своего невнимания. Говорила только с Феликсом. Строила планы только с ним. Будто Лайам был частью интерьера — тем самым креслом, в котором он только что сидел.

И это бесило до зубовного скрежета. Не потому, что ему нужно было ее внимание. А потому, что такое демонстративное «тебя нет» было оскорбительнее любой пощечины. Обычно девушки смотрели на него. Заглядывали в глаза, поправляли волосы, искали его одобрения. Эта же делала вид, что он — прозрачный. Абсолютно. Будто его магическая сила, его внешность, его репутация — все это был просто шум, который она научилась отфильтровывать.

Феликс слушал, кивал, а потом сказал фразу, от которой Лайам напрягся всем телом:

— Я готов помочь. Но и ты мне кое-что должна будешь.

Что? Феликс никогда не торговался. Он был из тех редких существ, которые помогают просто потому, что могут. Услуга за услугу — это было не в его стиле. Что-то пошло не так. Лайам перевел взгляд на Эйру. Она не возражала. Стояла, смотрела на Феликса, и в ее глазах не было страха — только согласие. Она была готова на любые условия, лишь бы найти эту чертову кошку. Даже на то, чтобы быть должной некроманту.

Лайама накрыло. Не ревность. Не злость. Что-то первобытное, горячее, нетерпеливое — то, что всегда заставляло его бросаться в драку, когда кто-то трогал его людей. А она… она не была его. Но чувство было именно таким: «не трогай, это мое».

Он встал с кресла. Резко, одним движением, так, что ножка с противным скрипом проехала по паркету. Эйра вздрогнула и наконец-то повернулась к нему. В ее глазах мелькнуло настоящее, не наигранное удивление — будто заговорил стул. Или стол.

— Лайам? — В ее голосе появилось напряжение, которого не было минуту назад.

— Я помогу найти пропажу, — сказал он. Голос прозвучал тверже, чем он планировал — жестко, почти приказным тоном. — Прямо сейчас.

— Что? — Она не поняла. Или не поверила своим ушам.