Я согласилась. Снова. В который раз. Я не просто дала ему повод — я распахнула перед ним дверь, я постелила красную ковровую дорожку. Я дала ему ещё один шанс быть рядом, смотреть на меня своими невозможными глазами и сводить меня с ума. И, что было самым чудовищным, самым пугающим во всей этой ситуации, я была этому рада. Так рада, что хотелось одновременно засмеяться в голос и начать биться головой об стену. Хотелось схватить учебник по анатомии и хорошенько треснуть себя по макушке, чтобы выбить из головы этот дурман.

Я шла по аллее, и гравий хрустел под каблуками сапог.

— Эйра Тайл, — прошептала я себе под нос, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Слова были полны такой горечи и такой нежности одновременно, что у меня защипало в носу. — Ты самая безнадёжная, самая пропащая дура во всей этой академии. Ты катишься в бездну с широко открытыми глазами и с улыбкой на лице.

Мои губы всё ещё помнили форму улыбки. И эта улыбка, которую я не могла стереть, как ни старалась, эта предательская, счастливая, идиотская улыбка говорила громче любых слов. Громче логики. Громче страха. Громче смерти. Она орала на всю Вселенную о том, что я пропала.

Вечер в Академии пах пылью старых фолиантов, нагретым воском и терпким, едва уловимым озоном — неизменным спутником любого места, где магия вплетена в сами стены. Библиотека тонула в янтарном полумраке, и высокие, уходящие к самому сводчатому потолку стеллажи отбрасывали глубокие, бархатные тени.

Я пришла на десять минут раньше, как делала всегда. Это была моя маленькая мантра, мой ритуал контроля в мире, где всё летело кувырком. Учебники легли на стол с глухим, уважительным стуком — тяжёлые тома в кожаных переплётах, хранящие секреты анатомии и магической регенерации. Схемы — тонкие, словно паутина, линии меридианов — я разложила веером, придавив уголки отполированными речными камнями. Конспекты, исписанные моим аккуратным, почти каллиграфическим почерком, легли поверх. Я поправила мантию, одёрнула рукава. Всё было идеально. Как всегда.

Лайам явился секунда в секунду. Никаких опозданий, раздражённо брошенных «прости, задержали» или скомканных отговорок. Дверь отворилась бесшумно, впуская в читальный зал не только его, но и холодный, колючий сквозняк из коридора. Он сел напротив — плавно, хищно, словно большой кот, который никуда не торопится, потому что знает: добыча от него не уйдёт.

Откинул полу дорогого тёмно-синего камзола, достал тетрадь — простую, без гербов и тиснений, — и взял ручку. Самый обычный, даже аскетичный инструмент. Но в его длинных, музыкальных пальцах даже простая гусиная ручка казалась артефактом королевской власти. Образцовый ученик. Безупречный.

Вот только в воздухе между нами с первой же секунды повисло что-то неуловимо густое, наэлектризованное, отчего волоски на моих предплечьях встали дыбом, а дыхание стало поверхностным и неглубоким.

Я начала объяснять новую тему. Регенерация хрящевой ткани — это не тот материал, который можно вызубрить за ночь перед экзаменом. Это высший пилотаж, многоуровневая техника, где целитель должен одновременно удерживать в голове энергетическую карту повреждения, контролировать поток магии по трём разным каналам и следить за температурой тканей, чтобы не запустить некроз вместо восстановления. Мы не проходили этого на предыдущих занятиях.

Я говорила, и голос мой, обычно мягкий, сейчас звенел от преподавательского энтузиазма. Я рисовала схемы на полях своего конспекта, ломала грифель, подчёркивая ключевые моменты, чертила меридианы, по которым целитель должен гнать тёплую, золотистую энергию регенерации. Слова лились из меня рекой: «…обратите внимание на точку пересечения вот здесь, Лайам, это критически важно, потому что если направить поток слишком высоко, мы заденем надкостницу и пациент получит болевой шок, а если опустить ниже — уйдём в полость сустава и спровоцируем отёк, который сведёт всю работу на нет…»

Я так увлеклась, так старалась, что сначала списала его молчание на сосредоточенность. День был долгим, выматывающим. Практика выжала нас всех досуха — мы ставили сложнейшие стабилизационные заклинания на добровольцах, и к вечеру у меня самой подрагивали руки. Но он… он не слушал. Я поняла это не разумом — интуицией, той самой женской, обострённой до предела интуицией, которая никогда не врёт. В воздухе стояла его тишина, но это была не тишина внимания. Это была тишина смотрения. Я чувствовала его взгляд физически, кожей. Он скользил по моему лбу, спускался по виску, задерживался на скулах, обводил контур губ с такой дотошностью, будто запоминал наизусть каждую чёрточку.

Я резко оборвала объяснение на полуслове.

— Лайам, — мой голос хлестнул пространство между нами, — стадия вторая. Что происходит с хондроцитами, когда мы подаём импульс на охлаждение? Какова их реакция на холод?

Он моргнул. Медленно, словно выныривая из глубокого, вязкого сна. Его серые глаза — цвета грозового неба или расплавленного серебра — на мгновение потеряли фокус, и в их глубине погасли те самые золотые искры, которые плясали там, пока он смотрел на меня. Он отвёл взгляд, и это движение показалось мне предательством.

— Суставы… — произнёс он невпопад, и голос его прозвучал хрипловато, расслабленно. — Тепло… реакция на тепло. Они сжимаются или расширяются?..

— Холод, — отчеканила я. — Я спросила про холод, Лайам. И про хрящи. Не про суставы. Не про тепло.

Он снова моргнул, и на его губах заиграла та самая улыбка, которую я ненавидела и обожала одновременно. От неё у меня всегда предательски подкашивались колени, становилось горячо в солнечном сплетении и пересыхало во рту. Он откинулся на спинку стула так, что дерево жалобно скрипнуло. Поза его была до невозможности расслабленной, вальяжной, и в этой вальяжности сквозила такая уверенность в себе, что мне захотелось запустить в него учебником.

Я отложила книгу. Закрыла её с глухим, окончательным стуком. Скрестила руки на груди, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла — не от злости, нет, от чего-то гораздо более опасного.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросила я, и голос получился резче, чем я планировала. В нём прорезались металлические нотки, те самые, которые я вырабатывала годами, чтобы ставить на место зарвавшихся студентов.

Он не ответил сразу. Вместо этого наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Расстояние между нами сократилось до опасного, до преступного минимума. Я чувствовала запах его кожи — сандал, что-то цитрусовое и едва уловимая нотка табачного дыма, хотя он никогда не курил при мне. Его глаза — теперь я видела их так близко, что могла пересчитать каждую золотую крапинку на радужке — смотрели прямо в мои. И в них плескалось нечто такое, отчего весь мой преподавательский опыт, вся моя выдержка пошли трещинами, как лёд под каблуком.

— Ты в курсе, что ты красивая? — спросил он.

Время остановилось. Вот так просто, одной фразой, он разбил мою броню, смешал все карты, сломал все барьеры, которые я так старательно возводила между нами с самого первого дня. Я замерла. Буквально окаменела на стуле, чувствуя, как краска — предательская, горячая, алая — заливает щёки, перекидывается на шею, ползёт к ушам. Слова застряли в горле острым, колючим комком. Сердце колотилось где-то в висках, путало мысли, и я не могла — просто не могла — найти достойный ответ. Я, которая всегда находила нужные слова, которая могла парировать любую дерзость, сейчас сидела как рыба, выброшенная на берег, и беззвучно открывала рот.

— Что? — выдавила я наконец. Голос прозвучал сдавленно, хрипло, на грани шёпота.

— Красивая, — повторил он, и в его голосе не было и тени насмешки. Ни игривости, ни вызова, ни желания поддеть. Только спокойная, убийственно уверенная констатация факта, от которой у меня внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. — Я сижу здесь, Эйра, и смотрю на тебя уже полчаса. И всё это время я думаю только об одном: как можно быть настолько красивой и настолько упрямой одновременно? Как ты можешь объяснять мне про хрящи и меридианы, рисовать эти чёртовы схемы и при этом выглядеть так, будто ты сошла с портрета в королевской галерее? Будто сам Создатель писал тебя в минуту особого вдохновения?