— Эйра. — Он шагнул ко мне, и я не отступила. Не могла. Или не хотела? — Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу. Я чувствую.

— Ты ничего не видишь. — Я скрестила руки на груди, защищаясь. — Ты просто привык, что все вокруг тебе подчиняются, и не можешь принять, что кто-то может иметь собственное мнение и собственные границы.

— Это не про границы. — Он сделал еще шаг. Теперь между нами был один шаг. Один. Я чувствовала его дыхание на своем лице. — Это про то, что ты знаешь про мой месяц. Откуда?

Я молчала. Смотрела ему в глаза и молчала. Потому что не могла сказать правду. Потому что правда была слишком личной, слишком… компрометирующей.

Он не стал настаивать. Сделал паузу, долгую, тягучую, а потом вдруг шагнул ко мне в третий раз. Расстояние исчезло. Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую золотую крапинку в его серых глазах, каждую ресницу, каждую крошечную морщинку в уголках губ.

Я не отступила. Замерла, как кролик перед удавом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая делать хоть что-то, кроме как смотреть на него.

— Эйра, — сказал он, и его голос звучал низко, почти интимно, заставляя мои внутренности сжаться в тугой, пульсирующий узел, а кожу покрыться мурашками, словно от ледяного ветра. — Давай договоримся. Ты идешь по своим делам. Я не мешаю. Я даже молчу, если хочешь. Я могу быть немым, как могильный камень. Но я иду с тобой.

— Зачем? — Мой голос прозвучал хрипло, сломанно, и я ненавидела себя за это. Я должна была сказать что-то резкое, колкое, что-то, что вернет нас на безопасное расстояние, что напомнит ему, кто я и почему мы не можем идти рядом. Вместо этого я спросила «зачем» — и в этом одном-единственном вопросе было столько неуверенности, столько растерянности, что он наверняка всё понял.

— Затем, что ты понесешь тяжелые книги. — Он кивнул на мою сумку, и в его глазах появилась мягкость, которой я никогда раньше не видела, не замечала, не позволяла себе замечать. — Затем, что дорога к родителям идет через парк, а там иногда бывает опасно одному, даже днем. Затем, что… — Он запнулся.

Я видела, как он подбирает слова. Это было так непохоже на обычного самоуверенного Лайама, который всегда знает, что сказать, у которого на любой случай есть готовая острота или насмешка. Сейчас он стоял и мучительно, почти физически ощутимо подбирал слова, и это было настолько неожиданно, настолько уязвимо, что я замерла, забыв дышать.

— Затем, что я хочу быть рядом, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шепотом. — Хоть немного. Хоть сегодня. Хоть на несколько часов.

У меня перехватило дыхание. Воздух будто выбили из легких. Я смотрела на него, и мир вокруг сузился до его лица — серьезного, непривычно открытого, с тенью какой-то обнаженной уязвимости в глазах, которую он обычно так тщательно прятал.

Этот человек — насмешливый, наглый, невыносимый, который перевернул мою жизнь с ног на голову за одно занятие, который влез в мой заказ книг, который преследовал меня по всей Академии, который смотрел на меня так, что у меня плавились мысли, — стоял передо мной и говорил такие слова, от которых у меня внутри всё переворачивалось, плавилось, превращалось в нечто совершенно новое, пугающее, незнакомое.

— Лайам, — начала я, но голос дрогнул, и я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слезы — от злости, от растерянности, от того, что я не понимала, что со мной происходит.

— Я знаю, тебе не нравится мое внимание и нахождение рядом. — Он сказал это просто, констатируя факт, но в уголках его глаз мелькнула тень боли, такой быстрой, что я подумала — мне показалось. — Знаю, что я тебя бешу. Что ты мечтаешь, чтобы я отстал от тебя раз и навсегда. Что для тебя я — проблема, которую надо решить, желательно побыстрее и с минимальными потерями. Но я… — Он замолчал, стиснул челюсть так, что желваки заходили под кожей, словно передумал говорить то, что собирался. Сделал глубокий вдох, шумный, как после долгого бега. — Я просто хочу быть сегодня рядом. Можно?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы развернуться и уйти. Чтобы поставить точку в этом безумии раз и навсегда. Я даже представила, как это будет — я разворачиваюсь, ухожу, оставляю его стоять посреди улицы, и он остается один, и всё возвращается на круги своя, и я снова становлюсь Эйрой, целительницей, которая никому не позволяет нарушать ее границы.

Но он смотрел на меня так, что слова застряли в горле. Смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего моя броня, которую я так тщательно выстраивала годами, дала трещину. Маленькую, тонкую, но достаточную, чтобы что-то просочилось внутрь.

Я сделала глубокий вдох. Потом еще один.

— Ладно, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал глухо, словно не мой. — Идем.

В его глазах вспыхнуло что-то — надежда? радость? — но я подняла руку, останавливая его.

— Но ты молчишь. — Я подняла один палец. — И не мешаешь. — Второй. — И когда я скажу «хватит» — ты уходишь. — Третий. — Без споров. Без уговоров. Сразу. Ты меня понял?

Он кивнул. Медленно, торжественно, как клятву дают.

— Понял.

— Слово?

— Слово.

— Тогда пошли.

Мы пошли дальше. И сначала он и правда молчал. Шел рядом, держа дистанцию в полшага, и я чувствовала, как он сдерживается, как ему хочется что-то сказать, но он держит слово. Это было видно по его плечам — они были напряжены, по рукам, которые он сунул в карманы, чтобы не жестикулировать, по тому, как он покусывал нижнюю губу.

Я шла, смотрела вперед, и думала о том, что только что сделала. Я согласилась. Я, Эйра, которая столько дней избегала его, которая научилась пересекать коридоры Академии так, чтобы не встречаться с ним, которая разработала целую систему маршрутов, чтобы не попадаться ему на глаза — я согласилась провести с ним день.

Ровно три минуты он молчал. Я считала. Одна минута. Две. Три.

— А какая книга самая важная? — спросил он, и его голос прозвучал так неожиданно в тишине, что я вздрогнула и чуть не споткнулась о выступ брусчатки.

— Ты обещал молчать.

— Это риторический вопрос. — Он улыбнулся краешком губ, и в этой улыбке не было насмешки — только мягкое, почти извиняющееся любопытство. — Я просто думаю вслух. Это не считается.

— Нет, считается. Ты обещал молчать. Молчать — это значит не издавать никаких звуков. Дыхание разрешено. Кашель — под вопросом. Слова — запрещены.

— Хорошо, тогда прямой. — Он повернул голову, посмотрел на меня с искренним любопытством, и в его взгляде было столько неподдельного интереса, что я не смогла просто отмахнуться. — Какая книга самая важная? Из тех, что ты ждала три года?

Я вздохнула. Понимала, что веду себя как дура, что поддаюсь на его провокацию, что он снова вынуждает меня говорить, когда я хочу молчать. Но эти книги значили для меня слишком много, чтобы молчать о них. Слишком много, чтобы делать вид, что они не важны.

— «Секреты древней целительской магии», — сказала я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на благоговение. — Я искала её три года.

— Три года — это много, — сказал он серьезно, и в его голосе не было насмешки. Он говорил так, будто понимал, о чем я, будто тоже знал, что значит ждать.

— Это очень много.

— Почему именно она?

Я покосилась на него. Он шел рядом, смотрел вперед, и лицо его было спокойным, заинтересованным. Без привычной полуулыбки. Без подколов. Без той легкой насмешки, которая обычно висела в воздухе, когда мы оказывались рядом.

Он слушал. По-настоящему слушал. Не делал вид, не кивал из вежливости. Я видела это по тому, как слегка наклонилась его голова в мою сторону, как чуть прищурились глаза, как замедлился его шаг, чтобы не обгонять меня.

— Потому что в ней есть техники, которые позволяют восстанавливать тяжелые раны без следа, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло, когда я говорю об этом. О том, что было для меня важнее всего на свете. — Не просто залечивать, а возвращать ткани в первоначальное состояние. Ни шрамов, ни рубцов, ни внутренних повреждений. Они считались утерянными после Великой войны, потому что последний мастер, который владел ими, погиб, не успев передать знания. Его лабораторию разбомбили, записи сгорели, и остались только упоминания в старых трактатах, намеки, обрывки формул. Если я смогу их освоить…