— А если он не захочет? — спросила она тихо.

— Тогда будем думать дальше, — ответила я твердо. — Но сидеть сложа руки и ждать, пока Багиру поймает охрана, мы не можем. Время работает против нас.

— Я пойду с тобой, — сказала Мира и вытерла щеки уже более решительным жестом.

— Нет, — отрезала я, и в моем голосе прозвучала та жесткая нотка, которая не терпела возражений. — Ты иди в комнату и жди меня там. Если Багира вернется сама — а кошки всегда возвращаются, даже нечистые, если привыкли к месту, — ты должна быть на месте. Закрой дверь на все замки, не выходи никуда и жди.

— Но, Эйра…

— Мира, — я взяла её за плечи, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. Я посмотрела ей прямо в глаза. — Если ты пойдешь со мной в мужское общежитие в таком состоянии — растрепанная, заплаканная, с красными глазами — мы привлечем к себе внимание, которого нам сейчас меньше всего нужно. Дежурные заметят, начнут расспрашивать. А нам нужна тишина и незаметность. Я схожу одна, поговорю с Феликсом и вернусь. Хорошо?

Мира колебалась. Я видела, как в ней боролись желание помочь и понимание, что я права. Наконец она кивнула, и её плечи обмякли под моими руками.

— Хорошо, — выдохнула она. — Но ты будь осторожна. Феликс этот… и вообще, мужское общежитие ночью.

— Буду, — пообещала я. — Иди.

Мы вышли из столовой. В коридоре было тихо и пусто. Мира бросила на меня последний благодарный и тревожный взгляд и направилась в сторону женского корпуса, то и дело оглядываясь. Я смотрела ей вслед, пока её фигура не растворилась в полумраке, а потом глубоко вздохнула и повернула в противоположную сторону.

Впереди было мужское общежитие. И разговор, который, как я подозревала, будет стоить мне больше, чем я готова была заплатить.

Ночь была тёмной, безлунной. Тяжелые, свинцовые тучи затянули небо, и даже звезд не было видно — ни одной, словно кто-то накрыл мир черным покрывалом. В Академии царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже самые шумные студенты уже спят, а преподаватели разошлись по своим покоям. Ветер шуршал листвой старых дубов, растущих вдоль главной аллеи, и где-то вдалеке, со стороны конюшен, тоскливо, надрывно лаяла собака.

Я шла по аллее быстрым, решительным шагом, кутаясь в плащ. Осенний ветер пробирался под одежду ледяными пальцами, заставляя ежиться и втягивать голову в плечи. В голове я прокручивала предстоящий разговор, прикидывая, как лучше объяснить Феликсу ситуацию. Мы не были близко знакомы — несколько разговоров в библиотеке, пара одолженных книг, один совместный обед в столовой, когда больше негде было сесть. Он всегда казался мне человеком, который держится на расстоянии. Не грубым, нет — просто… закрытым. Словно за его бледным лицом и спокойными серыми глазами скрывалось что-то, что он не спешил показывать миру.

Я надеялась, что он не откажет. Потому что других вариантов у меня не было. Совсем.

Мужское общежитие встретило меня тишиной и запахом старых ковровых дорожек и дешевого табака. На первом этаже горели дежурные светильники — тусклые магические шары, встроенные в стены через каждые несколько метров. Дежурного в холле не было — то ли ушел курить, то ли спал где-то в подсобке. Я скользнула внутрь, стараясь ступать как можно тише, чувствуя себя воровкой в собственном доме.

Лестница скрипела под ногами — старые деревянные ступени, помнившие поколения студентов. Я поднялась на второй этаж, потом на третий. На четвертом стало темнее — здесь горел только каждый второй светильник, экономя магический ресурс. На пятом этаже, где обитали старшекурсники и, в частности, некроманты, было совсем тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание.

Здесь пахло иначе. Не табаком и старыми вещами, а сухими травами — я узнала полынь и лаванду — и старой бумагой. И чем-то ещё, что я не могла определить. Чем-то холодным, отстраненным, заставлявшим кожу на затылке слегка сжиматься. Наверное, это был запах некромантской магии — такой же неуловимый и пугающий, как и сами её адепты.

Я шла по коридору, разглядывая одинаковые двери из темного дерева с медными табличками. На каждой была выгравирована фамилия и инициалы жильца. Феликс Стоун жил в самом конце, в комнате 517.

Я остановилась перед дверью, перевела дыхание. Сердце колотилось где-то у горла — от быстрой ходьбы, от волнения, от того, что я вообще делаю в мужском общежитии почти в полночь. Ладони вспотели под перчатками. Я одернула плащ, поправила выбившуюся из косы прядь — словно эти маленькие, ничего не значащие жесты могли придать мне уверенности. Потом подняла руку и постучала.

Тишина. Я постучала ещё раз, громче. Костяшки пальцев глухо ударили по дереву.

— Кого принесло в такой час? — раздалось из-за двери, и голос был недовольным, но скорее усталым, чем злым.

Дверь открылась.

На пороге стоял Феликс. Высокий — даже выше, чем я помнила, — худой до угловатости, с длинными тёмными волосами, которые сейчас были распущены и падали на плечи, обрамляя бледное, почти фарфоровое лицо. На нём была простая чёрная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывая бледную шею и выступающую ключицу, и домашние штаны. Босой. Он выглядел так, будто его вытащили из кровати, но глаза — тёмно-серые, почти чёрные в полумраке — смотрели ясно и внимательно.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление — быстрое, как проблеск молнии, — и тут же сменилось чем-то более сложным. Любопытством? Беспокойством? Я не успела понять.

— Эйра? — спросил он, и его брови слегка приподнялись. — Ты?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что за спиной Феликса, в глубине комнаты, я увидела его.

Лайам ap'Шайн сидел в потертом кожаном кресле у окна, положив длинные ноги на пуфик, и держал в руках кружку, из которой поднимался пар. На нём была белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, с закатанными до локтя рукавами, открывающими сильные предплечья, и тёмные брюки. Волосы были взлохмачены сильнее обычного — тёмные пряди падали на лоб, словно он несколько раз провел по ним рукой, — и выглядел он так, будто сидел здесь уже давно, возможно, несколько часов. Кружка стояла на низком столике рядом с креслом, рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплёте, и весь этот уютный, домашний беспорядок говорил о том, что он здесь не случайный гость, брошенный на минуту.

Он поднял голову, услышав мой голос, и, когда наши взгляды встретились, его брови поползли вверх, а на губах замерло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. Он не выглядел удивлённым моим появлением — скорее заинтригованным. В его серых глазах, которые в тусклом свете комнаты казались почти серебряными, вспыхнуло любопытство. Он медленно откинулся в кресле, скрещивая руки на груди, и в этом движении было что-то расслабленно-хищное, словно он приготовился наблюдать за развитием событий со стороны.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Между нами стоял Феликс, переводивший взгляд с одного на другого с явным, хотя и сдержанным интересом. В воздухе повисло напряжение — не злое, но ощутимое, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я чувствовала, как щёки начинают заливать жаром — от неожиданности, от растерянности, от того, что меня застали здесь, в мужском общежитии, почти в полночь, и застал именно Лайам, который, я была уверена, не упустит возможности позлорадствовать. Или сделать какие-то свои, непонятные мне выводы.

Я слышала, как стучит моё сердце — так громко, что, казалось, этот стук разносится по тихому коридору. Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь — объяснить, спросить, потребовать, — но слова не шли. Они путались в голове, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь, не успев сложиться в связную фразу. Я пришла к некроманту за помощью, рискуя быть замеченной, а нашла своего главного раздражителя, который чувствовал себя здесь как дома. И теперь стояла на пороге, не в силах вымолвить ни слова, глядя в его насмешливые серебряные глаза.