— Лайам, твое лицо… — выдохнула она, непроизвольно привставая и протягивая руку, словно хотела дотронуться до синяка, погладить, забрать боль. Но он перебил ее. Резко. Радостно.

— Я сдал.

Она моргнула. Мира, которая до этого сидела с открытым ртом, забыв про булку, поперхнулась воздухом. Эйра просто непонимающе уставилась на него.

— Что? — прошептала она. Ее мозг, перегруженный страхом за него, отказывался переключаться на что-то другое.

— Зачет. По целительству. Я сдал. Допущен к практике в Мертвых Топях. — И тут он улыбнулся. Широко, ослепительно, искренне. Это была не та жесткая усмешка, от которой кровь стыла в жилах у его врагов, а настоящая, мальчишеская, счастливая улыбка, которая молодила его лет на пять и открывала в нем того Лайама, каким он был до войны, до потерь, до крови. — Твой грант в безопасности, Тайл. Твой гениальный план сработал. Можешь больше не волноваться и не грызть карандаши по ночам.

— Ты сдал, — повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. И тут по ее лицу начало разливаться что-то невероятное. Это было похоже на восход солнца в безлунную ночь. Тревога, страх, непонимание — все смыло волной чистой, незамутненной радости. Изумление. И гордость. Да, черт возьми, гордость, переполнявшая ее до краев. Она была горда за него, этого невозможного, грубого, упрямого боевого мага, который сумел сотворить чудо. За них. За то, чего они добились вместе, стиснув зубы и вцепившись друг в друга, как два бойца, прикрывающих друг другу спину.

— Сдал, — подтвердил он, глядя в ее глаза. — Я же обещал.

И тут, в полной, звенящей тишине переполненной столовой, где замерли даже официантки с подносами, он сделал это. Повинуясь не разуму, не расчету, а абсолютному, безрассудному, уничтожившему все барьеры порыву, он наклонился.

Движение было стремительным, но плавным. Он взял ее лицо в свои ладони — горячие, шершавые, с запахом металла и бинтов — и поцеловал. Не в щеку. В губы. Быстро, легко, почти невесомо, но это был поцелуй.

Он коснулся ее губ своими, сухими, обветренными, на долю секунды задержался, чувствуя их мягкость и тепло, и втянул в себя ее выдох. Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом, словно через нее пропустили разряд молнии. Почувствовал, как ее ресницы дрогнули и коснулись его кожи. И от этой секунды, спрессованной в алмаз, у него закружилась голова так, словно он шагнул в пропасть.

Он отстранился так же резко. Ее глаза, огромные, полные сияющей влаги, смотрели на него в упор, а щеки заливал густой, как вишневый сок, румянец.

— Увидимся на практике, Тайл, — сказал он, и его голос сел, превратившись в низкое, вибрирующее рычание. — Готовься. В Мертвых Топях будет действительно жарко.

Он развернулся и пошел к выходу. Быстро, не оборачиваясь. Его длинная черная мантия била по икрам, а спина была прямая, как древко копья. Он чувствовал, как горят собственные щеки — он, Лайам ap'Шайн, который не краснел ни от пощечин, ни от оскорблений, ни от откровенных провокаций! — и как в спину ему упираются десятки, сотни изумленных, выпученных, завистливых и шокированных взглядов.

В столовой повисла та самая, оглушительная, вакуумная тишина, которая бывает перед взрывом. Он успел дойти до двери, схватиться за массивную бронзовую ручку, когда эта тишина взорвалась. Шепот, переросший в возгласы, смех, свист, улюлюканье — все смешалось в один оглушительный, какофонический гул, который, казалось, сотрясал витражи. Кто-то пронзительно присвистнул. Кто-то закричал: «Шайн, ты совсем с катушек слетел⁈ Прямо при всех!»

Мира, наконец очнувшись, с грохотом уронила булку прямо в тарелку с супом, окатив себя и учебник брызгами, а Архимед, взлетев с насеста, истошно заугукал, хлопая крыльями и роняя перья в жертвенный костер всеобщего безумия.

Лайам не обернулся. Он толкнул дверь и вышел в прохладный полумрак коридора. Прислонился спиной к холодному камню стены, закрыв глаза и тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в губах, которые все еще помнили вкус ее губ. Внутри разливалось странное, пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство абсолютного, безбашенного счастья. Он сделал это. Он сдал зачет. Он поцеловал ее — в губы, при свидетелях, перед всей Академией. Теперь каждый в этом проклятом замке знал, что Эйра Тайл — не просто его преподаватель по целительству, не просто друг или партнер по проекту. Она — его. А он — ее.

А она? Она сидела в эпицентре хаоса, прижимая кончики дрожащих пальцев к своим губам. Ей казалось, что она все еще чувствует его вкус — вкус соли, ветра и немыслимой нежности, прорвавшейся сквозь панцирь грубости. Ее глаза, затянутые пеленой слез счастья, смотрели на дверь, за которой он исчез. Она не слышала, как Мира, хохоча в голос, трясет ее за плечо и кричит что-то про «самую горячую пару года». Она не замечала, как архимед уселся ей на голову, вцепившись когтями в волосы. Она все еще была там, в том моменте.

— Ну вот, — прошептала она, и голос ее, сорванный, дрожащий от эмоций, звучал как самая счастливая молитва. — Теперь они все решат, что мы вместе.

— А вы вместе? — завопила Мира, подпрыгивая на месте и хитро, со знанием дела, прищурившись.

Эйра наконец опустила руку от губ и посмотрела на подругу. Слезы все-таки потекли по щекам, смывая чернильную точку с носа, но это были слезы облегчения. Она ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на массивную дубовую дверь. И улыбалась так, как никогда не улыбалась за все свои годы в этой Академии. Это была улыбка победителя, поймавшего свою судьбу за хвост.

Утро раскололось надвое не звоном будильника и не криком петуха из соседней деревни — утро разорвало в клочья острым, пронзительным ощущением падающей тишины. А затем — удар. Тяжёлый, когтистый, нахальный удар по макушке, от которого перед глазами вспыхнули искры. Я распахнула глаза, хватая ртом воздух и инстинктивно выставив вперёд руку с уже засветившимся на кончиках пальцев слабеньким целительским импульсом — так, на всякий случай, чтобы отогнать невидимого врага. Но враг был видим, пернат и абсолютно невыносим. Архимед. Филин Миры, порождение бездны, перьевой демон, притворяющийся безобидной домашней птицей, снова спикировал мне на голову с балдахина кровати, как коршун на полевую мышь. От неожиданности я взвизгнула так, что с соседней кровати подскочила Мира, а сам виновник торжества, гулко угукнув мне прямо в лицо с видом оскорблённого достоинства, швырнул на скомканное одеяло толстый конверт. Тот шлёпнулся с тяжёлым, увесистым звуком, будто внутри лежал не лист бумаги, а кусок свинца. На кремовой плотной бумаге алела сургучная печать деканата — перекрещённые жезл и ветвь омелы, символ нашего факультета.

Первая мысль была трусливой и подлой: «Письмо от матери». Нутро сжалось в ледяной комок. Отношения с семьёй у нас были, мягко говоря, натянутыми. Каждое послание из дома напоминало мне о том, что я пошла не по той дорожке, которую для меня прочили. Но, приглядевшись к чётким, каллиграфическим буквам, я выдохнула с облегчением, почти граничащим с эйфорией. Это был не мамин вензель с вычурными завитушками. Это был приказ деканата. Уже спасибо, Архимед, пернатый ты вестник апокалипсиса. Я готова была расцеловать его в клюв, но он, надменно сверкнув жёлтыми глазищами, перелетел на плечо хозяйки.

Я судорожно, ломая ногти, сорвала печать и впилась глазами в строчки. Сон слетел с меня мгновенно, как шелуха, смытая потоком ледяной воды. Строчки прыгали перед глазами, но смысл доходил до мозга частями, как удары молота по наковальне.

«Всем студентам четвёртого курса целительского факультета надлежит явиться на полигон боевого факультета к восьми часам утра. Вы будете распределены по группам боевиков пятого курса, проходящих полевую практику с боевым применением заклинаний высокого уровня опасности. Ваша задача — оказание первой помощи в условиях, приближенных к реальному бою, при обширных ранениях, ожогах и магических травмах. Явка строго обязательна. Опоздание будет приравнено к неявке с соответствующими последствиями. Профессор Вязель».