— Прости, прости, прости! — тут же затараторила я, в ужасе от того, что сделала, возвращая дрожащие руки к его ране. Моя магия на секунду сбилась, но я тут же выровняла поток. — Я не хотела, клянусь, просто ты такой невыносимый, такой упрямый осел, что у меня руки чешутся тебя ударить, даже когда ты истекаешь кровью! Почему ты такой? Почему ты не можешь просто дать мне спокойно лечить тебя, не доводя до белого каления⁈

Он тихо рассмеялся, чуть морщась от боли, и этот смех — слабый, хрипловатый, но искренний, идущий откуда-то из самой глубины души, — теплом разлился в моей груди, растопил остатки ледяного страха.

— Ничего, — прошептал он, прикрывая глаза. Его рука нашла мою, свободную, сжала её слабо, но настойчиво. — Я заслужил. И удар, и твою заботу. Прости меня. Прости, что напугал тебя. Прости, что заставил плакать. Но я не мог иначе, Эйра. Если бы я потерял тебя…

Он не закончил. Ему и не нужно было заканчивать. Я понимала его без слов.

Я закончила лечить его через несколько минут, показавшихся мне вечностью. Рана затянулась, оставив после себя только тонкий розовый шрам, который блестел на боку в свете магических светильников. Через день исчезнет и он. Тьма была вытянута, кровь остановлена, ткани сращены. Я провела ладонью по гладкой, чуть теплой коже над местом, где только что зияла дыра, проверяя качество работы. Отлично. Он был в порядке. Мое плечо всё ещё ныло тупой, ноющей болью, но я не обращала на это внимания. Это была ерунда. Плечо заживет. Главное — он был жив. Главное — он был здесь, рядом, сжимал мою ладонь и смотрел на меня с такой всепоглощающей нежностью, что у меня снова защипало в глазах.

Когда мы, шатаясь и поддерживая друг друга, вернулись на базу, нас уже ждали инструкторы и декан Морган собственной персоной. Профессор Вязель, наш целитель, тут же подлетел ко мне, осмотрел плечо, цокнул языком, пробурчал что-то о «безответственных студентах, которые лечат других, забывая о себе», и наложил профессиональную, охлаждающую повязку. Он подтвердил, что ничего серьезного нет — сильный ушиб, микротрещина в ключице, через два дня буду как новенькая. Декан Морган, высокий, суровый мужчина с пронзительными глазами, долго стоял и смотрел на Лайама — на его разорванную, окровавленную рубашку, на свежий шрам, на усталое, но до неприличия довольное лицо, на то, как он продолжал держать меня за руку, не обращая внимания на окружающих. А потом уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки, и он кивнул.

— Группа четыре, — объявил он, и его зычный голос разнесся над притихшим полигоном, заставив всех замереть. — Практика зачтена. Несмотря на нарушение построения и превышение допустимого уровня силового воздействия, вы продемонстрировали главное: сплоченность, взаимовыручку и готовность прикрыть товарища ценой собственной жизни. Все получают допуск к итоговому экзамену. Поздравляю.

Парни — Грег, Маркус, Кайл — завопили от радости, хлопая друг друга по спинам, сминая усталость в объятиях. Грег подхватил Маркуса на руки, несмотря на его протесты. Кайл издал победный клич, больше похожий на волчий вой. Их радость была заразительной, и я тоже улыбнулась. Лайам стоял рядом со мной, чуть покачиваясь от слабости, и я чувствовала, как его пальцы осторожно, почти застенчиво переплетаются с моими. Он не сжимал, не давил — просто держал. Я не отдёрнула руку. Наоборот, чуть сжала в ответ.

— Мы сделали это, — тихо сказал он, наклоняясь к моему уху так, чтобы слышала только я.

— Сделали, — так же тихо ответила я, чувствуя его горячее дыхание на своей коже. — Но если ты, придурок самоотверженный, еще раз заслонишь меня собой, я тебя сама лично добью. Своими руками. Лечебным заклинанием в обратном потоке. Понял?

— Понял, — улыбнулся он, и в его серых, всё ещё уставших глазах заплясали те самые золотые искры, которые я так любила. — Принято к сведению. Но ничего не обещаю, Тайл. Ровным счетом ничего.

Я закатила глаза к тяжелому небу, готовому вот-вот разразиться дождем, но улыбку сдержать не смогла. Улыбка сама расплылась по моему лицу, глупая и счастливая. Практика закончилась. Мы выжили. Мы справились. И где-то глубоко внутри, в том потаенном, теплом месте, которое я больше не пыталась игнорировать, я наконец-то знала наверняка: что бы ни ждало нас дальше — экзамены, войны, сама судьба — мы встретим это вместе. Плечом к плечу. И никакие заклинания нас не разлучат.

Мы возвращались в Академию не как герои древних баллад — с гордо поднятыми головами и развевающимися знамёнами. Нет. Мы тащились обратно всей группой — грязные, взмыленные, пропахшие озоном, кровью и той особой вонью, которую оставляет после себя боевая магия, выжегшая весь кислород вокруг. Воздух всё ещё потрескивал от остаточных эманаций, лип к коже, заставляя волоски на руках стоять дыбом. Дорога под ногами казалась бесконечной — старая мощёная тропа, ведущая от Полигона к воротам Академии, в сумерках напоминала русло высохшей реки. Где-то на границе сознания ещё гремело эхо разорвавшегося заклятия, а в ноздрях стоял запах горелого дерева и раскалённого камня.

Впереди, спотыкаясь о выбоины, ломились Грег, Маркус и Кайл — три башни из мышц, адреналина и юношеского идиотизма. Их голоса разносились над пустошью, гулкие и хриплые. Грег, размахивая руками так, будто всё ещё держал боевой топор, в лицах пересказывал момент, когда магический барьер пошёл рябью. Маркус, перебивая его на каждом слове, ржал в голос, вспоминая, как он, уворачиваясь от самонаводящегося сгустка тьмы, с разбегу впечатался лбом в силовую стену. Звук был такой, будто треснула спелая тыква.

— Я думал, у меня мозги через уши вытекут! — орал он, потирая всё ещё багровую шишку на лбу. — Но нет, я крепкий! Твердолобый — это у нас семейное!

Кайл заходился в приступе лающего хохота, хватаясь за живот. Их энергия била через край, выплёскиваясь в этот нервный, почти истерический смех. Так смеются люди, которые только что заглянули в глаза смерти и поняли, что пронесло. Что в этот раз — пронесло.

А позади всех шли мы с Лайамом. Вернее, шёл он, а я еле переставляла ноги, чувствуя себя пустой оболочкой, из которой выпустили весь воздух. Он держался на полшага позади, и я спиной, затылком, каждым позвонком ощущала его присутствие — молчаливое, тяжёлое, обволакивающее. Лайам молчал всю дорогу. Ни одной шутки, ни одного едкого комментария. Это было настолько не похоже на него, что тишина между нами казалась оглушительной, как крик. Я боялась повернуть голову. Боялась увидеть его рубашку. Я и так знала, что с ней. Тонкая ткань, когда-то белая, а теперь висевшая лохмотьями, была разорвана от ворота до рёбер и пропитана кровью. Его собственной кровью. Густой, тёмной, ещё не успевшей побуреть, крови, которая полчаса назад толчками выплёскивалась из раны на его груди, обжигая мне пальцы.

Я знала это точно. Знала, потому что мои ладони всё ещё хранили память об этой крови. Потому что именно я, Эйра Тайл, зажимала эту рану дрожащими руками, пока Грег орал в комлинк вызов медицинского портала, а Кайл прикрывал нас щитом. Потому что я, теряя рассудок от ужаса, направляла в его развороченную плоть поток за потоком исцеляющей магии. Золотистые нити моего дара вплетались в его рану, сшивая сосуды, восстанавливая мышечные волокна, выгоняя инородные осколки. Мои слёзы капали прямо на его разорванную кожу, смешиваясь с кровью, а он… он лежал, глядя в небо, и улыбался. Криво, через боль, но улыбался — мне. Словно это не его грудную клетку разворотило проклятым лезвием. Словно мы сидели в библиотеке, а не посреди кровавого месива Полигона.

«Ты плачешь, Тайл? Из-за меня? Какая честь», — прохрипел он тогда, и в его серых, подёрнутых болью глазах заплясали те самые чёртовы черти, которых я ненавидела и боялась больше всего на свете.

Рана уже затянулась. Моя магия сделала своё дело, оставив лишь тонкий, чуть розоватый шрам, змеящийся под остатками рубашки. Но каждая клетка моего тела помнила, как его горячая кровь скользила между моих пальцев. Как его сердце, спотыкаясь, билось прямо под моей ладонью. Сейчас я не плакала. Слёзы кончились там, на поле боя, высохли на щеках солёными дорожками. Я просто шла, глядя прямо перед собой, в широкую спину Грега, и пыталась думать о чём-то хорошем. О чём-то простом, бытовом, уютном. О том, что практика наконец-то сдана — с кровью, с мясом, но сдана. О том, что все четверо — мои несносные, громогласные, бесстрашные идиоты — живы. О том, что через час, когда мы доберёмся до общежития, я смогу забиться в свою комнату, упасть лицом в подушку и просто закрыть глаза. Просто перестать существовать на несколько часов. Просто забыть этот день как страшный сон. Но мысли отказывались слушаться. Они путались, цеплялись одна за другую острыми крючками, и вместо долгожданного покоя внутри меня нарастало что-то чёрное, липкое, неконтролируемое. Дрожь.