— Ты цела⁈ Эйра, смотри на меня! Смотри на меня, не закрывай глаза! Говори, где болит⁈ Что он тебе сломал⁈ Руку? Плечо? Ребра⁈ — его слова сыпались как горох, сбивчивые, громкие, почти истеричные. Он ощупывал меня, не причиняя боли, но настойчиво, пытаясь понять масштаб повреждений. Его серые глаза, огромные, совершенно безумные, метались по моему лицу, плечам, рукам.

— Лайам, успокойся… — прохрипела я, наконец сумев втянуть в себя спасительный глоток воздуха. Голос слушался плохо, горло саднило. — Я в норме, просто выбило дух…

Он не слушал. Он вообще меня не слышал. Его мозг, отключивший рациональную часть, работал на одних инстинктах. Он заметил, как я скривилась, пытаясь пошевелить ушибленным плечом, и его взгляд сфокусировался на нем.

— Твоё плечо! У тебя плечо повреждено! Я видел, как эта тварь ударила! — его пальцы, всё еще дрожащие, потянулись к моему воротнику. — Сейчас, я помню технику, я всё помню, ты учила меня на прошлой неделе! Базовое исцеление мышечных волокон, устранение гематомы, сращивание капилляров… Я смогу, я справлюсь, дай мне…

Он начал судорожно собирать в ладони целительскую энергию, но выходило плохо. Его специализацией была стихийная магия и боевые искусства, а не тонкая работа с живыми тканями. Свечение в его ладони пульсировало неравномерно, грозя то потухнуть, то выплеснуться слишком мощным, обжигающим потоком. Он мог сделать мне только хуже, но остановиться уже не мог. Его вело отчаяние.

— Лайам! — я схватила его за лицо обеими ладонями, притянула к себе, заставляя смотреть мне прямо в глаза. Его кожа была горячей, влажной от пота, на скулах и подбородке уже проступала легкая щетина. Я сжала его лицо крепко, почти грубо, чтобы пробиться сквозь эту пелену паники. — Остановись! Посмотри на меня. Посмотри. На. Меня.

Он замер. Застыл, как изваяние, пойманный в ловушку моего взгляда и моих прикосновений. Его дыхание было рваным, грудь вздымалась часто-часто, а в серых глазах, только что пылавших безумным огнем, медленно проступало осознание. Я видела, как возвращается разум, как спадает волна ужаса, оставляя после себя опустошение и… боль. Его собственную боль.

— Я в порядке, — сказала я медленно, почти по слогам, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, несмотря на то, что плечо пульсировало адской болью, а перед глазами всё еще плавали черные точки. — Это просто ушиб. Сильный, но ничего серьезного. Ни перелома, ни разрыва. Я справлюсь. Но, Лайам… — мой взгляд упал вниз, на его бок, и сердце пропустило удар. — Ты ранен.

Только сейчас он, кажется, заметил. Проследил за моим взглядом и удивленно уставился на собственную рубашку. Алая, влажная ткань стремительно пропитывалась кровью. Пятно расползалось от бока, захватывая живот и часть пояса. Глубокая, рваная рана — видимо, осколок того самого разорванного заклинания или атака другого противника, когда он, не глядя, пер сквозь строй. Он прикрывал меня собой в последний момент, инстинктивно развернув корпус так, чтобы принять основной удар, и часть магического импульса, предназначенного мне, прошила его. А он даже не почувствовал. Не заметил, что из него уходит жизнь. Адреналин и страх за меня заблокировали всё.

— Это ерунда, — прошептал он, даже не пытаясь зажать рану. Его взгляд снова заметался по моему лицу, будто пытаясь убедиться, что я не вру, что со мной действительно всё хорошо. — Царапина. Главное — ты…

— Заткнись, — выдохнула я, и мой голос предательски дрогнул.

Я опустилась на колени рядом с ним, чувствуя, как холодная грязь полигона пропитывает ткань моих штанов. Мои пальцы, почему-то ставшие непослушными, рванули его рубашку в том месте, где расползалось алое пятно. Ткань с треском разошлась, обнажая страшную картину. Рана была глубже, чем мне показалось вначале. Края неровные, опаленные магией, внутри пульсировала тьма — остаточная энергия заклинания, которую нужно было вытянуть в первую очередь. Кровь текла непрерывной струйкой, скатываясь по его боку и капая на землю. Мои пальцы дрожали. Почему они так сильно дрожали? Я столько раз видела кровь, столько раз лечила такие и даже более страшные раны, столько раз держала в руках жизни других людей, оставаясь спокойной и сосредоточенной, как скальпель. Но сейчас — сейчас меня трясло так, будто я впервые в жизни видела открытую плоть. Крупная дрожь начиналась где-то в кончиках пальцев, поднималась к запястьям, охватывала всё тело. Мне стало холодно.

Потому что это был он. Потому что это был Лайам, несносный, самоуверенный, невыносимый Лайам, который только что, не думая ни секунды, заслонил меня собой, даже не думая о собственной безопасности. Который поставил мою жизнь выше своей. И осознание этого факта ударило меня сильнее любого заклинания.

Я направила поток магии в его рану, заставляя свои руки не трястись. Золотистое, живительное тепло заструилось с моих ладоней, окутывая рану, вытягивая темную энергию, заставляя края смыкаться. Это была тонкая, ювелирная работа, требующая максимальной концентрации. Но как я могла концентрироваться, когда он смотрел на меня так? Не на рану — на меня. На мое лицо. На мои мокрые щеки.

— Эйра, — тихо, почти интимно позвал он. Его голос стал мягче, спокойнее, в нем больше не было паники. Только усталость и какая-то новая, незнакомая нежность.

— Молчи, — всхлипнула я, и только тогда поняла, что плачу. Горячие, крупные слёзы текли по моим щекам, срывались с подбородка, падали на его разорванную рубашку, смешиваясь с кровью. Я ничего не могла с ними поделать. Они лились сами, и в груди что-то разрывалось от ужаса, от облегчения, от злости на него и на себя. — Просто молчи и не двигайся. Дай мне сделать свою работу. Я сейчас всё исправлю.

— Ты плачешь, — сказал он, и в его слабом голосе прозвучало неподдельное, детское почти удивление. Он поднял руку и стер большим пальцем слезу с моей щеки. — Ты… обо мне?

— Нет, — соврала я, шмыгая носом. Слезы всё текли и текли, застилая взгляд мутной пеленой. — Просто пыль в глаза попала. И не разговаривай, мне нужно сосредоточиться! У тебя дыра в боку, идиот! Лежи спокойно!

Он не послушался. Конечно же, он не послушался. Когда он вообще меня слушался? Вместо этого он снова поднял руку — ту самую, с разбитыми, содранными в кровь костяшками, которой он крушил иллюзии, — и невесомо, как пушинку, отвел мокрую прядь волос с моего лица. Заправил её мне за ухо. Его пальцы, горячие и сухие, скользнули по моему виску, и это прикосновение — легкое, почти невесомое, контрастирующее с той грубой силой, которую он демонстрировал в бою, — заставило меня замереть. Всё мое тело отозвалось на это касание, как отзывается струна на прикосновение музыканта.

— Ты обо мне беспокоишься, — произнёс он, и это был не вопрос. Это была констатация факта. В его голосе прозвучала такая глубокая, щемящая нежность, такая трепетная надежда, что у меня перехватило дыхание, а сердце в груди пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. — Ты правда обо мне беспокоишься, Тайл. Я думал… я не был уверен… ты всегда такая колючая, всегда держишь дистанцию… но это… это правда, да?

— Чего ты лыбишься⁈ — возмутилась я, всё еще плача, уже не сдерживаясь, размазывая слезы и кровь по лицу. — У тебя дыра в боку размером с мой кулак! Ты чуть не истек кровью! А он улыбается! Ты ненормальный, Лайам!

— Не могу, — тихо ответил он, и его разбитые губы растянулись в той самой, особенной, медленной улыбке, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а в животе начинали порхать дракончики. Улыбке, которая говорила: «Я знаю о тебе то, чего ты сама не хочешь признавать». — Ты только что призналась, что я тебе небезразличен. Своими слезами. Своими дрожащими руками. Своим криком. Ты только что сказала мне всё, не сказав ни слова.

— Я такого не говорила! — протестующе выкрикнула я, и мой голос сорвался на фальцет.

— Сказала. Не словами, но сказала, — повторил он с той непоколебимой, раздражающей уверенностью, которая сводила меня с ума.

Я всхлипнула, сжала кулак и от души стукнула его по плечу — по здоровому, правому плечу, вкладывая в этот удар всю свою злость, страх, облегчение и невысказанные чувства. Он крякнул, скривился от боли, но улыбка с его лица никуда не делась.