— Спасибо тебе, Эйра, — сказал он, и его голос внезапно дрогнул, наполнившись такой всепоглощающей, истовой, глубокой благодарностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание, а сердце сжалось в горячий комок. — За всё, что ты для меня сделала. За каждое занятие. За каждую бессонную ночь над учебниками. За каждую тренировку, где ты вдалбливала в меня эту проклятую теорию. Я бы не справился без тебя. Клянусь. Не справился бы.

— Справился бы, — ответила я, отводя взгляд, потому что смотреть в его горящие глаза было невыносимо больно. — Ты чертовски способный и талантливый целитель, Лайам. Просто иногда ты невероятно, ослепительно, бесишь своей упертостью.

— Как и кое-кто, кого я знаю, — он улыбнулся уголком рта. Тепло и грустно.

Я начала молча собирать свои разбросанные учебники, конспекты и артефакты, нервно запихивая их в потертую кожаную сумку. Он не двигался с места. Сидел за столом, словно пригвожденный к стулу, уставившись куда-то в пространство перед собой. В его лице, обычно таком живом и подвижном, застыла какая-то странная, несвойственная ему глубокая, вековая мрачность.

— Ты идешь? — спросила я, застегивая ремешок сумки. — Уже поздно. Библиотеку скоро закрывают.

— Нет, — глухо ответил он, не оборачиваясь. — Я еще немного посижу здесь. Подумаю.

— О чем? — я сделала шаг к нему, не в силах уйти просто так.

— О разном, Эйра, — он не стал уточнять. Отгородился от меня этим «разным», как каменной стеной.

Я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. Может, он просто нервничает перед завтрашней смертельной практикой. Может, обдумывает сложнейшие техники исцеления некротических ран, которые мы сегодня разбирали. А может — и эта мысль, острая и сладкая как запретный плод, внезапно и безжалостно кольнула меня прямо в солнечное сплетение, — может, он всё еще ослеплен той черной, холодной, убийственной яростью из-за Корнелиуса, которую я увидела в его глазах. Но это не мое дело. Это не может быть моим делом. У него своя жизнь, свои тайны, своя война. У меня своя. Мы просто занимаемся вместе. Просто учитель и ученик. Просто две параллельные вселенные, которые случайно соприкоснулись в этой пыльной библиотеке. Просто…

Я резко оборвала эту мысль, не дав ей укорениться, не дав ей дать ростки надежды, и быстрым шагом направилась к выходу. У самой двери, сжимая пальцами холодную медную ручку, я обернулась. Он сидел всё в той же позе — неподвижно, застыв, как каменное изваяние скорби, глядя в одну точку. Магические лампы, парящие под потолком, отбрасывали на его лицо причудливые, дрожащие тени, делая его визуально старше, жестче, мрачнее. Лицо воина перед битвой.

— До завтра, Лайам, — сказала я, и мой голос эхом разнесся под древними сводами.

— До завтра, Эйра, — ответил он, так и не повернув головы. Его голос был пропитан обещанием, от которого у меня мурашки побежали по позвоночнику.

Я вышла в холодный, гулкий коридор и тихо, осторожно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце. Завтра — практика в кишащих нежитью Мертвых Топях. Завтра его жизнь будет висеть на волоске. Завтра всё решится. И для него, и, возможно, для меня тоже. А сейчас мне нужно было просто, переставляя непослушные ватные ноги, дойти до своей холодной одинокой комнаты, пытаясь не думать о том, почему его полный смертельной тьмы мрачный взгляд засел ржавой занозой у меня в голове и отчаянно, мучительно не желал исчезать.

Лайам ap'Шайн сидел в библиотеке.

Но это слово — «сидел» — было предательски слабым, оно даже близко не стояло к тому, что происходило с ним на самом деле. Он не сидел, он был вдавлен в этот дубовый, покрытый царапинами от бесчисленных локтей стул тяжестью, которая грозила разорвать его грудную клетку изнутри. Библиотека была пуста — именно та глухая, гулкая пустота, когда слышно, как пылинки кружатся в лучах последнего закатного света, пробивающегося сквозь высокие витражные окна. Стеллажи уходили вверх, к самому сводчатому, утопающему в тенях потолку, и старые книги пахли кожей, воском и временем. Но все эти запахи перебивал, заглушал, сметал один-единственный запах, в который Лайам вцепился как утопающий, потому что только он сейчас доказывал ему, что мир ещё не рухнул окончательно.

Эйра.

Она только что ушла. Пять минут? Час? Целую жизнь? Дверь — массивная, обитая тёмным деревом с коваными петлями — закрылась за ней с мягким, почти неслышным щелчком. Но в ушах Лайама этот звук всё ещё грохотал, как погребальный колокол. Её шаги — быстрые, нервные, с той чуть сбивающейся ритмикой, которую он изучил до последней ноты за годы, проведённые сначала в статусе друга её младшего брата, а потом — в этом мучительно-сладком чистилище безответной влюблённости, — стихли в тёмном пролёте коридора. Он вслушивался, подавшись вперёд всем телом, в тишину, пока не перестал различать даже эха. И тогда он остался один. Один на один с её запахом, который она оставила здесь, как намеренную пытку.

Этот запах душил и сводил с ума. Травы — не те сухие, мёртвые пучки, что висели в кладовых у целителей, а живые, горьковато-свежие, пахнущие раздавленным стеблем шалфея и мятой, которую она вечно растирала в пальцах, когда нервничала. Чернила — глубокий, терпкий, чуть металлический дух магических формул, которые она выводила своим чётким, летящим почерком. И под всем этим — что-то неуловимо сладкое, тёплое, присущее только ей одной. Запах её кожи, её волос, её дыхания. Тот самый запах, который впитывался в его одежду каждый раз, когда она, склонившись над его работой, указывала костяным стилосом на ошибку в рунической цепочке, и он тогда задерживал дыхание, чтобы не выдать себя, чтобы не застонать в голос.

Он сжал кулаки. Пальцы — длинные, сильные, привыкшие к рукояти клинка и плетению боевых конструктов — сомкнулись с такой силой, что костяшки побелели, а побелевшие — вспыхнули тупой, пульсирующей болью, к которой он почти стремился. Ему нужна была эта боль, это отрезвляющее, заземляющее ощущение, чтобы не сорваться, не броситься за ней, не выбить эту чёртову дверь вместе с петлями, не натворить того, что нельзя будет исправить. Он зажмурился. Медленно, очень медленно, как учил его старый мастер медитации, загнал воздух в самые глубины лёгких — раз, два, три, — но воздух этот был пропитан ею, и вместо холодного спокойствия в груди лишь яростнее заклокотала буря. Он выдохнул — отрывисто, зло, сквозь стиснутые зубы, — и тишина библиотеки ответила ему собственным эхом.

Время. Вот что убивало его сейчас сильнее всего. Не просто утекало — оно неслось галопом, как обезумевший скакун, унося с собой последние крупицы возможностей, которые он, дурак, идиот, трус, сливал одну за другой. Проклятые Мертвые Топи! Практика начнётся завтра. Завтра, на рассвете, они ступят на эту гнилую, нашпигованную некротической магией землю, где любая оплошность грозит смертью. Где болотные твари, древние ловушки и проклятия, от которых у матёрых ветеранов седели волосы, не посмотрят на их студенческие нашивки. Завтра они с Эйрой будут в одном отряде — плечом к плечу, как и должно быть, — но что, если это в последний раз? Что, если он не успеет?

А через день после Топей, без единой передышки, его личный зачёт. Не какая-то рядовая проверка, а тот самый рубеж, к которому его вели пять лет. Результат, от которого зависело не просто его место в рейтинге, не дурацкая репутация «опасного безумца», которую он сам старательно лепил, — от этого зависело её будущее. Её грант на целительские изыскания, привязанный к его академической успеваемости дурацким бюрократическим пунктом, который она сама, со смехом и ужасом, обнаружила в регламенте три месяца назад. Три месяца! У него было три месяца, чтобы приблизиться к ней, чтобы найти те единственные, правильные слова, чтобы сломать эту невидимую стену, которую он сам возвёл вокруг неё годами почтительного обожания. И он потратил их впустую. На совместные бдения в библиотеке, на разборы её свитков, на эти мучительные, бьющие по нервам занятия, когда её дыхание касалось его щеки, а он не мог, не смел, не осмеливался повернуть голову и просто… просто посмотреть ей в глаза иначе.