А потом — экзамены, выпуск, и всё, чёрт возьми, всё! Мир разлетится на осколки, их разбросает по разным ведомствам, городам, может, странам. Райан, её брат и его единственный настоящий друг, уедет на север в дипломатический корпус, и та нить, что ещё связывала их общим прошлым, оборвётся. Он так и не приблизился к ней. Так и не сказал ни слова из того, что собирался, что выкрикивал в пустоту потолка своей спальни беззвучным шёпотом бесчисленными ночами. Не дал ей понять, что она для него — не просто временный наставник по рунам, не просто «сестра Райана» из тех давних, счастливых летних каникул в поместье Тайлов, не просто недосягаемый идеал, на который больно смотреть. Она была всем. Всем. Тем воздухом, без которого он задыхался. Тем единственным магнитом, который держал его яростную, раздираемую противоречиями душу в этой реальности. Ради неё он был готов разнести в щепки небо, разворотить землю и спуститься в самые глубокие бездны, если бы понадобилось.
А теперь — ещё и это. Этот чёртов званый обед. Эта мерзкая сцена, которую она описала ему срывающимся от едва сдерживаемых слёз голосом, пока он сидел истуканом и смотрел на её красные глаза, чувствуя, как в груди разгорается ад. Этот напыщенный павлин с дурацким моноклем, который посмел сделать ей предложение. Предложение! Эйре! Словно она была ценным призовым экспонатом, антикварной статуэткой, лошадью чистейших кровей, которую можно приобрести за хороший послужной список и толстый кошелёк. Словно её гениальный ум, её душа, её смех — всё то, что делало её Эйрой, — не имело значения.
Лайам знал Корнелиуса Монтгомери. Знал до отвращения хорошо. Их семьи десятилетиями вращались в одних кругах, их отцы когда-то вели совместные торговые дела, пока не рассорились в пух и прах из-за спорного пограничного надела с источником, и эта история была грязной и тёмной. Корнелиус с детства был никчёмным. Избалованным до звериной жестокости, трусливым, когда не чувствовал за спиной власти отцовских денег. Он никогда в жизни не дрался сам — Лайам сам был тому свидетелем в пансионе: когда Корнелиуса задирали, он тут же с воем бежал за спинами охранников, приставленных его папашей, и оттуда, из безопасного укрытия, натравливал их на обидчиков. Жалкий, лоснящийся от самодовольства слизняк, не способный даже простейший бытовой конструкт сплести без ошибки. И этот человек считал, что достоин Эйры? Этой силы, этого света, этой женщины, ради одного волоска с головы которой Лайам, не задумываясь, вырвал бы сердце из груди любого, кто ей угрожал?
Стул грохнул о каменный пол так, что эхо прокатилось под сводами, как раскат грома. Тяжёлое дубовое сиденье с вырезанными на спинке рунами отлетело назад, ударилось о край книжного стеллажа, и несколько фолиантов с глухим шорохом обрушились вниз, но Лайам даже не обернулся. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках огненным молотом. Ярость, которую он душил весь этот чёртов вечер — с того самого момента, как она вошла в библиотеку с заплаканными, покрасневшими глазами и неестественно прямой спиной, — рвалась наружу, требуя выхода, действия, крови. Весь его вымученный самоконтроль, всё это жалкое «держать лицо», пока он слушал её прерывистый рассказ о том, как Корнелиус с его матерью-стервой обсуждали её словно племенную кобылу, — всё полетело к дьяволу. Он не мог больше ждать. Не мог усидеть на месте, пока этот выродок, наверняка, заливает вином свою победу в каком-нибудь дорогом кабаке, даже не догадываясь, что его жизнь только что пошла под откос.
Лайам знал, где его искать. «Золотой Фазан» на Аристократической аллее — помпезное, сияющее позолотой логово для богатых бездельников и папенькиных сынков, где они купались в собственном тщеславии, обсуждая мнимые подвиги и меряясь толщиной кошельков. Корнелиус был там завсегдатаем. Каждый вечер. Ровно в девять. Он встряхнул плечами, рывком накинул на плечи тяжёлый дорожный плащ из тёмно-синего сукна, подбитого у горла серебристым мехом и расшитого по вороту серебряной же нитью — знак его факультета, его принадлежности к Боевому Корпусу, — и проверил амулеты на запястьях. Это было машинальное, въевшееся в кровь движение боевого мага. Три тонких кожаных браслета, инкрустированных тускло мерцающими камнями. Защита, силовой импульс, захват. Нет, магию он пускать в ход не собирался. Это было бы слишком чисто, слишком безлико для того, что он намеревался сделать. Но ощущение привычной тяжести на руках придавало спокойной уверенности. Вышел он не просто, а выбросил себя из библиотеки — шаги его гулко впечатывались в каменные плиты коридора, и редкие встречные студенты шарахались к стенам, ощущая исходящие от него волны концентрированной угрозы.
«Золотой Фазан» встретил его ослепительным сиянием магических сфер, хрустальным перезвоном бокалов и запахом трюфелей и сигарного дыма. Швейцар, разряженный как опереточный генерал, шагнул было наперерез, открыв рот для возмущённого «Господин, ваш плащ…», но наткнулся на взгляд Лайама. Светло-серые, почти белые глаза, которые, по слухам, многие видели последним, что мелькало перед ними перед тем, как наступала тьма. И нашивки — чёрная молния на алом поле, знак элитного Боевого факультета Академии, который был пропуском в любые двери. Швейцар осёкся, отступил и растворился в тенях вестибюля, даже не пикнув. Лайам вошёл в зал.
Он увидел его сразу. Корнелиус Монтгомери восседал в отдельной нише у стрельчатого окна, в окружении двух таких же лощёных юнцов, как и он сам. Их стол ломился от блюд, которые они едва тронули, зато винные бутылки уже наполовину опустели. Корнелиус, облачённый в сиреневый сюртук с золотым шитьём — безвкусица, режущая глаз боевому магу, — что-то эмоционально рассказывал, размахивая рукой, в которой держал бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Монокль, его гнусная визитная карточка, ярко поблёскивал в свете магических ламп, отражая огоньки словно огромный, наглый глаз какого-то насекомого. Смех за столиком был громкий, каркающий, фальшивый.
Лайам не крался. Он пошёл прямо через зал, и его тень двигалась впереди него, как предвестник бури. Он подошёл к столику и встал так, чтобы закрыть собой весь этот дешёвый свет, чтобы от его фигуры на Корнелиуса и его прихлебателей упала холодная, отрезвляющая тень. Разговор оборвался на полуслове.
— Монтгомери, — произнёс он, и его голос не прозвучал — он ударил. Как меч плашмя по наковальне. Низкий, рокочущий звук, полный обещания немедленной и неотвратимой расплаты. — Нам нужно поговорить.
Корнелиус, развалившийся в кресле, медленно, с ленивой грацией сытого хищника, задрал голову. Его мутноватый взгляд сфокусировался, и в мутной глубине мелькнуло узнавание. Затем, мгновением позже, губы его скривила знакомая брезгливая ухмылка, которой Лайама одаривали все эти Монтгомери с самого детства.
— Ap'Шайн? — он растягивал слоги, смакуя их, словно дешёвое лакомство, с показным пренебрежением поправляя монокль. — Какая неожиданная… радость. Заблудился? Или, может быть, в этой дыре перестали подавать эль за медяки? Решил вспомнить старые добрые времена? Я слышал, ваша семья не в лучшем положении. После того ужасного скандала с землями. Неужели пришёл просить в долг?
— Я пришёл говорить о другом, — Лайам опёрся руками о стол. Медленно. Весь его вес, всё его тело, поджарое и тренированное, наклонилось вперёд, в пространство Корнелиуса, вытесняя оттуда весь воздух. Столешница из красного дерева жалобно скрипнула. — О семье Тайл. И о девушке, которой ты вчера делал предложение.
— Ах, об этом, — Корнелиус улыбнулся ещё шире, и это была именно та влажная, неприятная, склизкая улыбка, которую описывала Эйра. Улыбка человека, только что нашедшего самую отвратительную точку давления на собеседника. — Да, милая Эйра Тайл. Она восхитительна, не правда ли? Немного странная, конечно. Представляешь, во время ужина она всё говорила о какой-то нелепой полевой хирургии, о некротических тканях, о своих драгоценных травах. Такой шарм, правда? Но матушка говорит, что это всё дурь, которая проходит после замужества. Хорошее воспитание и правильное, твёрдое руководство творят чудеса. Из неё выйдет отличная хозяйка салона.
