Я улыбнулась в подушку и позволила себе провалиться в сон. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые испытания. Но сегодня — сегодня я заслужила этот покой.
Глава 27
Неделя превратилась не просто в марафон — она стала вязким, душным, бесконечным болотом, в котором я тонула, гребла из последних сил и уже не видела берега. Время перестало быть временем: оно свернулось в тугую пружину, где утро плавно перетекало в ночь без единого просвета, а единственными ориентирами оставались стопки пергаментов, растущие на моем столе, и круги под глазами, которые с каждым днем становились все глубже и темнее. Я вставала затемно, когда за окном еще висела густая, словно чернильная, предрассветная мгла, и даже птицы не решались нарушить эту вязкую тишину. Ложилась далеко за полночь, когда даже самые стойкие студенты академии уже видели десятый сон, и между этими двумя точками — подъемом и падением в кровать — существовала в режиме, который Мира, моя соседка по комнате и по совместительству главный летописец моего медленного превращения в нежить, метко и безжалостно окрестила «Эйра-зомби-Тайл».
Это прозвище прилипло ко мне намертво, и, честно говоря, я его полностью заслужила. Домашние задания сыпались на голову, как камнепад в горах — внезапно, неумолимо и с грохотом, от которого не спрятаться. Профессор Вязель, старый сухарь с глазами цвета болотной ряски и голосом, напоминающим скрип несмазанной двери, задал эссе по редким ядовитым растениям Мертвых Топей. Не просто эссе — нет, это было бы слишком милосердно для его предмета. Он потребовал двенадцать страниц, не меньше, причем каждое растение должно было быть проиллюстрировано от руки, с подробной подписью всех ядовитых желез, с описанием симптомов отравления на всех стадиях и, разумеется, со ссылками на первоисточники из закрытой секции библиотеки. Я провела в той секции столько времени, что библиотекарь, древний маг по имени Тобиас, начал здороваться со мной как со старой знакомой и даже оставлял мне на столе подшивку «Вестника токсикологической магии» за прошлый век, зная, что она мне понадобится.
Профессор Норд, преподаватель анатомической магии, пошел еще дальше в своем садизме. Он потребовал полный, исчерпывающий, выворачивающий душу наизнанку анализ энергетических потоков при регенерации костной ткани. С графиками. Со схемами, где каждая линия должна быть выверена по линейке и подтверждена расчетами. Со сравнительными таблицами, где я должна была сопоставить регенерацию у человека, эльфа, дварфа и какого-то редкого вида болотных ящериц, которые, как выяснилось, могут отращивать хвост за считанные часы. Я рисовала эти графики до рези в глазах, до дрожи в пальцах, перерисовывала, когда линия уходила не туда, и тихо ненавидела всех ящериц мира.
А декан Морган — великий и ужасный декан Морган, чье имя произносили шепотом даже старшекурсники, — будто сговорившись с остальными преподавателями, объявил во вторник утром, что все студенты-целители обязаны сдать дополнительный зачет по полевой медицине. Он стоял на кафедре в Большом зале, высокий, седовласый, с лицом, высеченным из гранита, и голосом, который разносился под сводами, как раскат грома, и вещал: «Практика в Мертвых Топях — это не прогулка по парку, леди и джентльмены. Это не пикник с бутербродами и пледами. Это место, где ваша магия будет проверена на прочность, а ваши нервы — на разрыв. И я не допущу, чтобы кто-то из вас отправился туда неподготовленным. Зачет состоится в пятницу. И поверьте, я буду спрашивать строго».
Зал взорвался приглушенным стоном ужаса, но под взглядом Моргана этот стон моментально угас, как свеча на ветру. Никто не осмелился возразить. Никто не осмелился даже пикнуть. Я сидела на своей скамье, сжимая в руках учебник по экстренной диагностике, и чувствовала, как внутри все холодеет. Еще один зачет. Еще одна гора материала, который нужно выучить, переварить, разложить по полочкам в голове, и без того трещащей от перегрузки.
Я сидела в библиотеке до самого закрытия. Вдыхала запах старой бумаги и свечного воска, слушала, как за окном завывает осенний ветер, и писала, писала, писала до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Когда Тобиас вежливо, но непреклонно выпроваживал меня, потому что даже магические лампы требовали отдыха, я перебиралась в свою комнату. Там, при свете маленькой переносной лампы — она горела теплым, янтарным светом и тихо потрескивала, — я продолжала работать. Склонялась над столом, поджав под себя ноги, грызла кончик пера и шептала формулы исцеления, пока язык не начинал заплетаться.
И все это время за мной наблюдали два огромных, круглых, немигающих желтых глаза. Архимед — новый филин Миры — восседал на специальной жердочке, которую соседка соорудила из старой вешалки и куска войлока, и смотрел на меня с выражением глубочайшего, вселенского неодобрения. Это была величественная птица: пестрая, с огромными пушистыми лапами и клювом, способным, кажется, перекусить мое перо пополам. Когда я слишком громко шелестела страницами или, упаси богиня, роняла учебник на пол, Архимед издавал такой возмущенный, гортанный ух, что у меня волосы на затылке вставали дыбом. Это был не просто звук. Это была целая тирада, переведенная с совиного на человеческий. «Как ты смеешь, жалкое двуногое, нарушать мой царственный покой в час, когда все порядочные филины видят сны о сочных мышах? Прекрати этот ворох бумаг немедленно!»
Мира, моя дорогая, несносная, невероятно добрая соседка, души не чаяла в этой птице. Она нашла Архимеда месяц назад на подоконнике библиотеки — мокрого, взъерошенного, со сломанным крылом. Выхаживала его, как ребенка, не спала ночами, поила какими-то травяными отварами и разговаривала с ним тихим, убаюкивающим голосом. И теперь этот филин платил ей безграничной, почти собачьей преданностью. Он сидел у нее на плече, пока она готовилась к занятиям, и мелодично угукал ей в ухо. Он терся своей круглой головой о ее щеку — зрелище одновременно умилительное и пугающее, потому что клюв у него был размером с мой большой палец. А однажды я застала Миру за пошивом крошечного жилета из темно-зеленого бархата с вышитыми серебряными рунами защиты. Архимед позировал, выпятив грудь, и смотрел на меня с таким превосходством, что я чуть не сделала книксен. С тех пор он щеголял в этом жилете по всей комнате, и, надо признать, выглядел в нем более презентабельно, чем некоторые студенты на экзаменах.
Но сейчас было не до умиления. Сейчас был марш-бросок через учебный ад, где каждый предмет дышал мне в затылок раскаленным пламенем дедлайнов. Финишная прямая маячила где-то в густом, ядовитом тумане, и я даже не была уверена, что доживу до нее. Я чувствовала себя загнанной лошадью, которая уже не различает дороги, а просто переставляет ноги, потому что надо.
И среди всего этого хаоса, среди этой лавины пергаментов и магических формул, были наши занятия с Лайамом. Каждый вечер. В одно и то же время. Без исключений. Без выходных. Без поблажек. Это было единственное, что держало мое расписание в каком-то подобии порядка — и одновременно единственное, что взрывало мой мозг с регулярностью хорошо отлаженного заклинания.
Я не понимала его. Абсолютно. Категорически. До зубовного скрежета, до желания запустить в него чем-нибудь тяжелым, до бессильного, почти истерического смеха, который подкатывал к горлу каждый раз, когда он уходил.
Понедельник начался как праздник. Я пришла в библиотеку на десять минут раньше, чтобы разложить муляжи и схемы — мы проходили стадии заживления глубоких колотых ран, тема сложная и кровавая, требующая максимальной концентрации. Каково же было мое изумление, когда я увидела Лайама, уже сидящего за нашим столом в дальнем углу, вдали от любопытных глаз. Перед ним лежал раскрытый учебник, аккуратно исписанный конспект и три остро заточенных карандаша. Он поднял на меня глаза — серые, с серебристыми искорками, которые появлялись там, когда он был серьезен, — и кивнул, как примерный ученик.
