Я несла этот бред, старательно отводя взгляд, но боковым зрением я всё равно следила за его лицом. И то, что я увидела, заставило мой желудок сжаться в тугой, болезненный комок.

Его лицо менялось. Эти метаморфозы были почти неуловимы для обычного глаза, микроскопические сдвиги лицевых мышц. Но я научилась читать его, как самую любимую книгу, сама того не желая, выучила каждый штрих, каждую чёрточку.

Уголки его губ, которые секунду назад были приподняты в предвкушении, дрогнули и предательски поползли вниз. В его глазах, в этой невероятной, космической синеве, куда я боялась упасть без спасательной сетки, на мгновение погас свет. Потускнело солнце. Я задела его. Полоснула без ножа, сама того не хотя. Отказала в такой малости — в гребанной прогулке, — и погасила его энтузиазм.

Но он быстро взял себя в руки. Слишком быстро. Слишком привычно. С пугающей, отточенной годами скоростью. Он снова надел эту маску. Улыбка вернулась на его лицо — уже не та, ослепительная, на которую слетались мотыльки, а её блёклая, вежливая копия. Натянутая резинка, за которой скрывалась пустота разочарования. Он кивнул. Принял мой отказ, как принимают удар судьбы — с горьким достоинством.

— Я понимаю, — сказал он, и его голос прозвучал убийственно спокойно. — Экзамены. Подготовка. Это действительно важно. Возможно, это самое важное сейчас. Я не буду тебя отвлекать. Я всё понимаю.

О Боже. Это «я всё понимаю» резануло хуже крика. Я должна была почувствовать облегчение. Святая наивность! Я должна была выдохнуть, радуясь, что он не стал спорить, не стал уговаривать, не включил своё ослиное упрямство. Но вместо облегчения внутри, где-то в районе солнечного сплетения, что-то сжалось туго и болезненно, словно мифический змей обвил мои внутренности и начал медленно, садистски сдавливать. Он отступил. Просто взял и отступил. Без боя. И от этого благородства мне стало в тысячу раз хуже. Потому что я поняла: он боится ранить меня своей настойчивостью, а я раню его своим равнодушием. Замкнутый круг Ада.

Повисла звенящая тишина, которую нарушал только стук моего сердца в ушах. Я уже собиралась встать и сбежать, трусливо поджав хвост, когда он заговорил снова.

— Эйра, — его голос резко сменил тональность. Он стал легче, почти беззаботным, но я чувствовала фальшь. Это был мастерский переход на другую тему, чтобы разрядить обстановку и не дать мне уйти. — Слушай, у меня тут образовалась одна небольшая, но крайне досадная проблема. Помнишь лекции профессора Вязеля по продвинутому целительству?

Я нахмурилась, всё ещё сидя на низком старте, готовая сорваться с места.

— Я снова сел в лужу, — признался он с обезоруживающей улыбкой, по-мальчишески взъерошив волосы на затылке. — Нет, я не тупица, честное слово. Я понимаю теорию. Ты же сама видела, я сдал тот проклятый зачёт на высший балл, вызубрил всё от корки до корки. Но когда этот сухарь Вязель начинает вещать про новые техники… ну, ты знаешь, эта тема про регенерацию хрящевой ткани на клеточном уровне, про лечение суставов методом плетения пятого порядка… У меня мозг вскипает. Там такие сложные схемы, Эйра! Потоки маны рисуются такими запутанными меридианами, что это больше похоже на схему метро в столице, чем на человеческое тело. Я пытался разобраться сам, честное слово, грыз гранит науки, пока зубы не заныли. Но у меня не выходит. Целитель из меня, как из табуретки — балерина.

Я посмотрела на него. Ох, как я посмотрела. Он сидел, чуть наклонив голову набок, как нашкодивший пёс, и смотрел на меня с таким простым, почти щенячьим выражением, что у меня внутри всё перевернулось и ухнуло в пятки. В его глазах не было ни насмешки, ни чертей, ни привычного вызова «а ну-ка, попробуй отказать». Только искренняя, чистейшая, немного смущённая просьба о помощи. Он подставлял мне свою уязвимость, как доверчивый зверь подставляет брюхо.

— Ты же сдал зачёт, — напомнила я, скрестив руки на груди, пытаясь выстроить баррикаду между нами. — На высший балл, Лайам. Я сама видела ведомость. Ты был лучшим.

— Зачёт — это тупая зубрёжка! — горячо возразил он, подавшись вперёд. Его пальцы сжались в кулаки на коленях. — Это просто набор символов, который я выплюнул на бумагу и тут же забыл. А реальное понимание — это совсем другое. Ты сама, вот этими вот губами, — он ткнул пальцем в моё лицо, но в жесте не было грубости, только отчаянная жестикуляция, — говорила мне, что целительство — это не просто техники. Это чувство. Это эмпатия, это резонанс с плотью. А я его пока не до конца развил. Мой дар сырой, он плавает, как младенец в проруби. Мне нужна твоя помощь, Эйра. Пожалуйста. Только ты умеешь объяснять так, что даже моя бронированная голова начинает соображать. Ты раскладываешь сложное на атомы, и всё становится очевидным.

Я вздохнула. Тяжело. Протяжно. Обречённо. Так вздыхает преступник, которому зачитали приговор. Но где-то там, на самом дне души, под слоем льда и сарказма, который я культивировала годами, шевельнулось предательское, стыдное облегчение. Он дал мне повод. Он, чёрт бы его побрал, заботливо подстелил мне соломки, дал мне готовый, логичный предлог продолжать видеться с ним. Сидеть рядом, дышать с ним одним воздухом, соприкасаться рукавами, делая вид, что мы просто коллеги. Не признаваясь себе в том, что я хочу этого больше, чем сдать все экзамены на «отлично».

— Ладно, — выдохнула я, и это слово прозвучало как капитуляция. В ту же секунду он просиял. Абсолютно. Его лицо озарилось такой радостью, словно я подарила ему не час своего времени, а ключи от рая. — Тихо! — рявкнула я, выставляя вперёд указательный палец, когда он открыл рот для благодарностей. — Но у меня условия. Железобетонные. Только одно занятие. Мы разбираем только теорию. И ты не будешь меня отвлекать своими глупыми шутками, своими россказнями и своими… своими флюидами. Понял?

— Клянусь! — выпалил он, прижимая широкую ладонь к левой стороне груди, прямо там, где билось сердце. — Клянусь всем, что у меня есть. Буду тише воды, ниже травы. В рот воды набрал. Образцовый ученик, идеальный адепт. Ты меня даже не заметишь. Я превращусь в предмет интерьера.

— Заметить тебя невозможно, — буркнула я, поправляя сползшую с плеча лямку сумки. Мой голос всё ещё звучал как скрежет металла, но я знала, что он слышит фальшь. — Ты слишком шумный. Слишком громоздкий. Слишком… присутствующий.

— Это комплимент? — он изогнул бровь, и в синих глазах снова заплясали те самые черти, от которых у меня подкашивались колени.

— Это констатация факта, — отрезала я ледяным тоном, но кончики моих ушей предательски запылали.

И тут он рассмеялся. Этот смех нельзя было описать словом «звук». Это была стихия. Легко, искренне, запрокинув голову так, что на шее проступили жилы. Он смеялся открыто, всем телом, не стесняясь своей радости, и звук этого смеха вибрацией проходил по воздуху, ударял в мою грудную клетку и заставлял моё сердце биться в унисон с его весельем. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Поймала с поличным. Вопреки всему. Вопреки собственным страхам, вопреки отвратительному чувству самосохранения, вопреки клятвам, которые я давала себе по ночам, глядя в потолок — держаться от этого парня на расстоянии пушечного выстрела.

— Когда? — спросил он, всё ещё улыбаясь, и его голос был наполнен солнечным светом.

— Сегодня вечером, — я старалась говорить сухо, деловито, но голос предательски дрогнул. — В библиотеке, в секции редких медицинских трактатов. В наше обычное время. И не вздумай опоздать, иначе я уйду. Даже ждать не стану.

— Ни за что, — пообещал он. Его голос упал до шёпота, интимного, проникающего под кожу. — Я приду раньше. Я буду ждать тебя.

Я резко поднялась со скамейки, чувствуя, что если задержусь ещё на секунду, то просто растаю лужей и просо́чусь сквозь трещины в брусчатке.

Я одёрнула мантию, расправила плечи и направилась к учебному корпусу, спиной ощущая каждый его вздох. Утреннее солнце грело спину, припекало лопатки сквозь плотную ткань, но его взгляд был горячее. Теплый, невесомый, почти осязаемо ласковый. Он смотрел мне вслед, прожигая дыру в моём затылке, и я знала это с абсолютной, пугающей точностью, хотя не обернулась. Не посмела.