Я уставилась на его руку. Крупная, сильная, с длинными пальцами и целой картой из мелких, старых шрамов, которые делали его похожим на закаленного в боях ветерана, а не на студента Академии. Порез был несерьезным, но смотрелся намеренно — слишком аккуратным, слишком демонстративным.

— Ты специально порезался? — спросила я, поднимая на него тяжелый взгляд. Внутри всё кипело от возмущения. Он что, совсем идиот? Калечить себя, чтобы привлечь мое внимание?

— Случайно, — ответил он, и его лицо стало абсолютно невинным, ангельским. Ангел во плоти. Я знала, что это ложь. Знала так же точно, как то, что солнце встает на востоке. Но спорить не стала. В конце концов, практика — это практика. И если он хочет играть в свои опасные игры, я покажу ему, что умею. Что я не просто «серая мышь», как меня называют за спиной.

— Ладно. Смотри. Внимательно.

Я взяла его руку в свои.

Кожа оказалась обжигающе горячей, словно у него внутри горел огонь. Его пальцы чуть дрогнули от моего прикосновения, и этот едва заметный, почти неуловимый жест отозвался во мне волной дрожи, которую я подавила колоссальным усилием воли. Я сосредоточилась, отгоняя лишние мысли, направляя всё свое внимание, всю свою магию на рану. Тепло разлилось под пальцами, мягкое, золотистое, живое, порез начал стягиваться, края сходились, розовея свежей, нежной, молодой кожей. Простая, элементарная техника. Справился бы даже первокурсник с базовым даром.

Но Лайам не смотрел на свою ладонь. Он смотрел на меня.

Я чувствовала его взгляд. Он был прожигающим, тяжелым, слишком внимательным, слишком личным. Он скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее, на том месте, где бился пульс, и от этого по коже бежали табуны мурашек. Мы стояли так близко, что я слышала его дыхание, чувствовала запах мяты и озона, исходящий от него, чувствовала жар, исходящий от его тела. Мои пальцы лежали на его запястье, и там, под тонкой кожей, бился пульс. Быстрый. Неровный. Сильный.

Но не такой быстрый, как мой собственный.

— Готово, — сказала я, резко убирая руки, словно обжегшись. Мой голос прозвучал хрипловато, сдавленно, будто я только что пробежала километр в гору. — Видишь? Ничего сложного. Элементарно.

— Для тебя, — тихо сказал он, и в этом шепоте было что-то настолько интимное, сокровенное, от чего у меня перехватило дыхание и пересохло в горле. — А для меня…

— Для тебя тоже будет просто, — перебила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, над собой, над своим бешено колотящимся сердцем. — Если перестанешь воспринимать магию как оружие. Как удар. Как атаку. Она не подчиняется грубой силе. Она течет.

— А если я не хочу переставать ее так воспринимать? — спросил он, и в его глазах вспыхнул опасный, дерзкий вызов.

— Тогда ты никогда не научишься лечить, — сказала я жестко, отрезая все пути к отступлению. — Ты будешь калечить. И однажды не сможешь исправить то, что сломаешь. То, что разрушишь. И будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Лайам усмехнулся. Коротко, безрадостно, горько. Но ничего не сказал. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего мне хотелось отступить на шаг. Или, наоборот, шагнуть вперед. Закрыть глаза. Уткнуться лицом в его плечо, вдохнуть его запах, чтобы не видеть этот насмешливый, пожирающий, испепеляющий огонь в его глазах.

Я выбрала первое. Трусливо отступила.

— Давай еще раз. Теперь ты. Попробуй сам.

— Эйра… — начал он, и мое имя в его устах прозвучало как запретный плод, как сладкий грех.

— Я сказала — ты, — отрезала я, складывая руки на груди и пряча ладони под мышки, чтобы не выдать, как сильно, как предательски они дрожат. — Представь, что твоя энергия — это вода. Не удар, не взрыв, не огненный шар. Поток. Мягкий, непрерывный, теплый. Направь его в рану. Представь, как она затягивается.

Лайам перевел взгляд на свою ладонь. Порез исчез, но осталась тонкая розовая полоска, напоминание. Он нахмурился, сосредоточился. Я видела, как он пытается — напрягается, сжимает челюсти, хмурит брови. Под его кожей вспыхнула магия, и я почувствовала ее. Но вместо теплого, текучего, ласкового потока от него шло что-то жесткое, колкое, почти агрессивное. Это было похоже на удар хлыста. На выброс боевой энергии.

— Не так! — воскликнула я, рефлекторно хватая его за запястье, чтобы остановить этот разрушительный импульс. — Ты давишь. Ты атакуешь. Не надо давить. Ты же не врага бьешь. Просто…

— Просто что? — прорычал он, и в его голосе послышалось искреннее, глубокое раздражение. Ему не нравилось, что у него не получается. Не нравилось быть слабым.

— Просто отпусти, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Перестань контролировать. Доверься потоку. Доверься мне.

Он поднял на меня глаза. Темные, тяжелые, полные внутренней бури, которую он едва сдерживал.

— Я не умею отпускать, — сказал он, и в этих словах прозвучала такая неприкрытая, жестокая, обнаженная правда, что у меня заныло в груди от сочувствия.

— Научись, — ответила я тихо, почти шепотом, не разжимая пальцев на его запястье. — Прямо сейчас. Здесь и сейчас.

Мы смотрели друг на друга. В аудитории стало так тихо, что гул магических светильников под высоким потолком казался оглушительным ревом водопада. Лайам медленно, очень медленно, словно давая мне время сбежать, поднял свободную руку, и я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его пальцы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Провели по скуле, оставляя за собой огненный, пылающий след, который, казалось, выжигал клеймо на моей коже.

— Может, ты покажешь еще раз? — спросил он, и его голос звучал низко, с хрипотцой, от которой всё внутри меня переворачивалось, плавилось и стекало вниз горячей лавой. — Я лучше запоминаю, когда вижу. Когда чувствую. Когда могу прикоснуться.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, колкое, отрезвляющее, чтобы вернуть нас на безопасную территорию учебы, правил и субординации, но в горле пересохло, язык прилип к небу. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались у уголка губ, погладили невесомо, дразняще, мучительно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать.

— Лайам… — начала я, и собственный голос показался чужим — хриплым, сдавленным, полным того неприкрытого, постыдного желания, которое я пыталась в себе убить последние две недели, с самой первой встречи в кабинете ректора.

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.

— Лайам, милый, я так соскучилась! Ты обещал зайти, но не зашел, и я решила сама тебя найти, чтобы сделать сюрприз! Я знала, что ты где-то здесь, в этом скучном крыле…

Голос оборвался. Повисла звенящая, ледяная тишина. Я отшатнулась от Лайама, как от удара, как от раскаленной плиты. Он убрал руку, и его лицо в одно мгновение, за долю секунды, стало непроницаемым, каменным, закрытым. Мы оба, словно по команде, повернулись к двери.

На пороге стояла та самая блондинка. Иллюзионистка с пятого курса. В обтягивающем, откровенном платье, с идеальной, выверенной до миллиметра укладкой, с огромными, подведенными глазами, в которых отражался весь свет аудитории. Ее лицо, секунду назад сияющее нежной, предвкушающей улыбкой, стремительно, пугающе быстро менялось. Недоумение. Шок. Неверие. И, наконец, ярость — чистая, концентрированная, вулканическая.

— Что это? — спросила она, и ее голос, еще секунду назад такой ласковый, воркующий, взлетел до визгливых, режущих слух нот. Она переводила взгляд с меня на Лайама, и в нем было столько обвинения, столько собственнической злобы, что мне стало душно, тесно в собственной коже. — Что здесь, демоны вас раздери, происходит⁈

— Занятие, — ответил Лайам ровно, без единой эмоции, словно говорил о погоде. — Я же тебе говорил. У меня дополнительный час. Целительство. Назначено ректором.

— Занятие? — Ее голос сорвался на истерический крик. Она шагнула в аудиторию, и острые каблуки ее дорогих туфель зацокали по каменному полу, как копыта разъяренного животного, как удары молота. — Ты сказал — занятие! Ты не сказал, что будешь тут… лапать какую-то серую, никому не нужную мышь с целительского!