— Ладно, — сказал Грачёв, помолчав и подумав с минуту. — Берём. Условия обсудим потом. Много времени не могу тратить на вас, ребята, у меня там заказ горит. — Положил заготовку на полку. — Завтра к восьми буду ждать.

Тимофей посмотрел на меня. Потом на Грачёва.

— Спасибо, Захар Осипович, — кивнул Тимофей.

— Не благодари, пока не поработаешь, — Грачёв убрал инструменты в ящик.

Мы вышли. На улице Тимофей стоял, держа сумки, и смотрел в сторону, откуда мы пришли. Ветер с канала трепал ему волосы, и он этого не замечал.

— Спасибо, Пётр Алексеевич.

— Не за что.

— Мастерскую верну, — сказал он тихо. — Когда-нибудь. Это место учителя. Не их.

Я не стал говорить, что думал о том же. Но пока рано. Сначала нужно было придумать как.

Но мастерская Штерна, с потемневшей вывеской, не должна была стать просто магазином, или по крайней мере не должна была остаться им навсегда. Это я знал точно.

Вторым ударом было письмо. Пришло с утренней почтой. Конверт с гербом Боброва, но почерк не Фомы Кузьмича, а кого-то из канцелярии. Незнакомый, ровный, без характера.

Коротко и вежливо: маркиз выражает сожаление, но вынужден приостановить поставки артефактов в Грозов на неограниченный срок. На въезде в город грузы заворачивают. Они разбираются. Просят понять.

«Временно.» «Разбираются.» «Просят понять.»

Положил письмо на стол.

На Боброва, маркиза, Виктор давить не мог: не тот масштаб. Но логистику перекрыть мог легко. Нужные люди на нужных постах, документы, предписания, проверки на въезде.

Груз с артефактами заворачивают, и формально всё законно: санитарный контроль, таможенная проверка, недостающая печать. Виктор не трогал маркиза. Он трогал дорогу между маркизом и мной.

Два удара за неделю. Оба источника артефактов, которыми я, по большому счету, еще даже не начал активно пользоваться, оказались отрезаны. Все вернулось к самому началу, когда по большому счету у меня были только аукционы.

[Он сильно давит, милый.]

— Знаю.

[Полки пока полные. Но надолго не хватит. Месяц или полтора при текущей торговле. А потом снова аукционы, и кто знает, что Виктор еще придумает.]

— Тоже знаю.

[Что будешь делать?]

— Думать.

Виктор играл в долгую. Не бил одним ударом, а методично отрезал ресурсы. Поставки, мастерская, и наверняка что-то ещё было впереди. Каждый следующий ход был предсказуем по логике, но непредсказуем по форме: знаешь, что ударит, не знаешь, куда.

Нужно было не просто думать, на самом-то деле. Нужно было действовать. Но сначала нужно было понять, что именно делать, а для этого требовалось время, которого Виктор мне давать не собирался.

Но разобраться с этим можно было и чуть позже. Потому что на завтра у меня была назначена встреча с Варей.

Музей естественной истории стоял на Большой Морской, за Почтамптским мостом. Двухэтажное здание с колоннами, широкое крыльцо, вывеска золотом по чёрному. У входа толпился народ: выставка современной скульптуры открылась три дня назад, но Грозов, судя по очереди, собирался использовать каждый ее день.

Я пришёл на пятнадцать минут раньше. Купил билет, вошёл, остановился в фойе. Мраморный пол, высокие потолки, запах старого дерева и воска. На стенах портреты каких-то учёных, которых я не знал.

В углу стоял скелет существа, похожего на оленя, но с шестью ногами и черепом, в котором глазниц было три. Табличка латунная, текст мелкий, но кто-то дописал карандашом на полях: «Вот это да!!!»

[Болотный бегун. Вымерли лет двести назад. Травоядные, безобидные. Третий глаз видел в темноте. Хозяин держал один скелет в библиотеке, пугал гостей.]

— Ты ведь говорила, что монстров у вас нет, — шепотом ответил я.

[Так это и не монстр.]

— Логично…

Лавка наслаждалась экскурсией.

Николай и Варя появились ровно в назначенное время. Николай вошёл первым: осмотрел фойе быстрым профессиональным взглядом, нашёл меня, кивнул. За ним вошла Варя.

На ней было тёмное платье, волосы убраны назад. Тонкие запястья, на одном серебряный браслет, которого раньше не было. Увидела меня и улыбнулась. И от этой улыбки что-то внутри отозвалось. Не мыслью, а чем-то старше и глубже мыслей.

— Пётр, — поздоровалась она.

— Варя. Здравствуй, — и я не сдержал улыбки.

Николай стоял рядом. Руки были в карманах, лицо закрытое.

— Я буду в зале с минералами, — сказал он. — Если что, найдёте.

Он развернулся и просто ушёл. Его широкая спина в кожаной куртке растворилась среди посетителей.

— Он так и будет весь вечер ходить один? — спросил я.

— Он привык быть один, — сказала Варя коротко. Без жалости, но с пониманием. — Идём. Скульптуры нас ждут на втором этаже.

Первый зал: мрамор. Белые фигуры стояли на постаментах, мягкий свет лился из высоких окон. Потолок с лепниной, пол натёрт до блеска. Публика была разномастная: пары, женщина с блокнотом, старики и старушки.

Варя остановилась у первой скульптуры. Женщина с кувшином, классическая поза, мрамор чуть желтоватый от возраста. Постамент тёмного гранита, на табличке имя и даты.

— Это Самойлов, — сказала она, не глядя. — Ранний период. Видишь, как он работает с драпировкой? Складки тяжёлые, реалистичные, каждая проработана. Но лицо условное, почти маска. Он тогда ещё боялся лиц.

Я посмотрел. Действительно: ткань выглядела так, будто её можно было потрогать, почувствовать, как она ложится на бедро и колено. Лицо же было гладким, обобщённым, без морщин, без выражения.

— Позже научился, — продолжила Варя. — Вот, как раз дальше.

Следующая скульптура: мужчина, сидящий на камне. Тот же мастер, но другой период. Лицо живое, с морщинами у глаз, с приоткрытыми губами.

— Двадцать лет между ними, — сказала Варя. — Видишь разницу?

Я видел. Не так, как видела она, но разглядел. Первая скульптура была работой мастера, вторая работой человека, прожившего жизнь. Между ними лежало то же, что лежало между моими первыми часами в «Горремчасе» и последними: время, которое научило руки говорить.

Варя говорила, и с каждой минутой менялась. Голос становился все живее, жесты шире. Она показывала детали, которые я бы не замечал: угол наклона головы, линию плеча, способ, которым мастер передал вес тела через смещение опоры. Знала эпохи, стили, имена.

Не заученно, а так, как знают люди, которые читали много и думали ещё больше. Когда она объясняла, глаза у неё блестели, и она забывала следить за осанкой, за голосом, за тем, как выглядит со стороны. Становилась собой.

Я смотрел на неё и видел не дочь графа, не сестру Николая, не девушку в тёмном платье. Человека, который знал и любил то, о чём говорил. И которому негде было об этом говорить.

Дома отец, Анна, прислуга. Николай любил сестру, но искусство — явно не его мир. А здесь, в музейном зале, перед мраморной женщиной с кувшином, Варя была на своём месте.

— Ты столько знаешь об этом, — сказал я. — Ты не пробовала сама?

Варя остановилась. Посмотрела на меня.

— Нет, — задумчиво ответила она.

— Почему?

— Знать и делать это разные вещи. Нет у меня таланта. — Отмахнулась она и пошла дальше, к следующему залу.

Я не стал спорить. Но отмахнулась она слишком быстро, как от вопроса, на который боятся ответить честно. Запомним.

Второй зал: бронза. Темнее, теплее. Стены обшиты деревянными панелями, свет из ламп, не из окон. Фигуры на низких постаментах, некоторые можно было обойти кругом.

Бронза казалась живее мрамора: в ней оставалось тепло рук, следы инструмента, шероховатость литья. Публики больше, голоса отражались от стен и панелей.