Рассаживались кто как сумел. Мария с Натальей сели в беседке, рядышком. Иван Николаевич устроился поодаль, на скамье Семы, грел руки о чашку и к семье особо не лез, но и не ушёл. Игорь остался стоять, опершись о заборчик беседки, а Алексей, как и в тот самый первый раз, опустился прямо на траву, и Дужа тут же улеглась рядом и положила морду ему на живот, и он, не глядя, опустил на неё тяжёлую ладонь.

Ася разливала чай, переходя от одного к другому. Сёма пристроил на стол блюдо с пряниками и встал в сторонке, на всякий случай приглядывая, как бы кто кому не сказал лишнего, но лишнего никто говорить не собирался. Разнося пряники, он задержался у Алексея и потрепал Дужу за ухом, и пёс лениво стукнул хвостом по траве, признав ласку.

Говорили мало и негромко. Перекидывались короткими, осторожными словами, заново, с опаской, друг к другу примеряясь после всего, что было.

Игорь спросил Алексея, как пёс; Алексей буркнул, что ничего. Мария, не глядя, подлила Наталье чаю, и Наталья тихо сказала спасибо. Иван Николаевич раз кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но не сказал, только поднял на детей глаза и опять опустил.

Павел, посидев особняком на противоположной от дам стороне стола, в конце концов придвинулся к Марии поближе и завел тихий разговор с Натальей, кажется, об обстоятельствах появления этого сада. Мария ничего не сказала, но и не отодвинулась. Потом Наталья тихо спросила у матери что-то про дом, и Мария, помедлив, ответила, и они заговорили о пустяках, о домашнем да о соседском.

Мелочи. Но из таких мелочей все и складывается, если складывается вообще.

Я сидел чуть поодаль, на траве, прислонившись спиной к живой изгороди, и в разговор не лез. Своё я сделал. Дальше им предстояло долго и трудно вытягивать друг друга из той ямы, что они сами себе нарыли за годы, и я по чести не знал, выйдет ли у них.

Но они сидели в моём саду, все шестеро, пили чай и говорили, пусть через силу и вполголоса, и Дужа дремала у Алексея на животе, пока Ася, усевшись рядом, неторопливо гладила ее по боку. На сегодня этого было довольно.

А дальше… посмотрим.

Я стоял за прилавком, подсчитывая выручку, когда звякнул колокольчик и вошёл человек. Лет тридцати с небольшим, в форменном сюртуке конторского служащего, с чернильным пятнышком на манжете и портфелем под мышкой.

Прежде чем заговорить, он оглянулся на дверь, будто проверяя, не идёт ли кто следом. К груди он прижимал простую деревянную коробку, и, судя по тому, как он её держал, тяжёлую.

— Пётр Алексеевич? — спросил он.

— Да, это я. Чем могу служить?

Он назвался: Александр, служит в нотариальной конторе. Поставил коробку на прилавок, осторожно, обеими руками. Руки у него заметно подрагивали.

На верхней грани коробки сидел латунный циферблат с наборными колёсиками. И одно деление щёлкало: раз в секунду цифры на счётчике менялись, отматывая вниз. Я пригляделся. Число было семизначное, и оно убывало.

[Хитрая вещь, милый. Стазис-короб. Пока закрыт, его ничем не вскрыть и не сломать практически никак, разве что из пушки по нему стрельнуть. Пока отсчет не закончится, содержимое под максимально надежной защитой. Но он явно не сломан.]

Александр, сбиваясь и поглядывая то на меня, то на свой ларец, выложил, в чём дело. Его контора ведёт дела одного крупного клиента, человека мнительного, помешанного на сохранности своих бумаг.

Перед тем как подписать важный договор, клиент потребовал спрятать документ так, чтобы до самого часа подписания к нему никто не подобрался. Контора раздобыла для этого дорогую вещь, вот этот самый стазис-ларец: кладёшь внутрь бумагу, выставляешь на колёсиках, сколько секунд осталось до нужного срока, запираешь, и до конца отсчёта крышку не открыть ничем. Начальник доверил ему, Александру, вложить документ и выставить время.

— И вот тут я и сглупил, — сказал он, и голос у него сел. — Выставлял я, как думал, верно. Защёлкнул, поставил. Ларец стоял себе, никто его не трогал. А сегодня утром я глянул на табло, за два дня до подписания, и обомлел. Там до сих пор миллион с лишним.

Он сглотнул.

— Я пересчитал. Выходит, когда выставлял, я случайно задел соседнее колёсико. И вместо шестисот тысяч встало миллион шестьсот. Почти девятнадцать суток. А поправить нельзя: после запуска заперто намертво, я уж пробовал и так и эдак.

Я смотрел на убегающее табло. Цифры всё капали вниз, по одной в секунду, отсчитывая срок до сурового наказания для Александра от начальника и клиента.

— А что внутри? — спросил я. — Нет возможность подготовить новый договор?

— Нет, на нем уже стоит несколько подписей, — Александр понизил голос, хотя в Лавке, кроме нас, никого не было. — И собрать их заново нельзя. Там есть подпись человека, которого больше нет в живых. — Он сжал портфель. — Начальнику сказать не могу. Клиент слишком важный, меня выставят в тот же час. Я к вам пришёл по слухам. Говорят, у вас тут берутся за то, чего другие не могут.

Я ещё раз глянул на ларец, на колёсики, на тикающее табло.

— Посмотрю, — сказал я. — Обещать ничего не обещаю, но посмотрю.

Он кивнул.

Я перенёс ларец на край прилавка, под лампу, и сел. Александр стоял рядом, мял в руках перчатки, не зная, куда себя деть.

Из нагрудного кармана я достал монокль и вставил его в глаз. Сквозь него мне открывалось то же, что видела Лавка: не латунь и дерево снаружи, а нутро вещи, её устройство, тонкая вязь, по которой ходила, удерживая стазис, мана.

Крутить колёсики и дёргать крышку я не стал: ни к чему. Раз Александр пришел ко мне, отчаявшись, тот наверняка перепробовал все простые средства, прежде чем бежать ко мне, и нечего было повторять зря то, что уже не вышло.

Я разглядывал механизм долго, поворачивая ларец так и эдак, и Лавка подсказывала мне, что к чему. Картина складывалась невесёлая. Главный ход вёл колёса в одну сторону, к нулю, и нигде в нём не было ни зазора, ни обратного зуба, за который можно бы зацепиться.

— Слушайте внимательно, — сказал я Александру, не снимая монокля. — Чтобы вы поняли, с чем мы имеем дело. Отмотать время назад нельзя: тут нет хода обратно, колёса крутятся в одну сторону, и точка. Силой вскрыть тоже нельзя. А даже если у нас каким-то чудом получится, бумага договора находится в состоянии стазиса, при нарушении которого она резко состарится на неизвестное количество лет и превратится в труху.

Александр слушал, бледнея.

Я же, не снимая монокля, всматривался дальше, водя взглядом по тонким нитям внутри. И в одном месте, сбоку, в стороне от главного хода, нашёл то, чего там быть вроде не должно: отдельный, скрытый узелок, упрятанный от чужого глаза нарочно, в самую гущу вязи.

[Вот он, милый. Чёрный ход.]

Я оживился.

— А вот это уже лучше, — сказал я. — У этого ларца есть система экстренного сброса, но для этого нужен, грубо говоря, мастер-ключ. Он разом сбрасывает всю систему в ноль и открывает крышку, не трогая того, что внутри. Аварийный выход, если ошибиться с настройкой или если содержимое понадобилось раньше срока. Значит, выход у нас имеется. Нужен такой ключ.

Александр вскинулся, просветлел, и тут же лицо его опять вытянулось.

— Так ведь готовый ключ, если у кого и есть, то только у начальника, — сказал он упавшим голосом. — А к начальнику мне и нельзя. Это всё равно что во всём признаться.

Я не спрашивал его про ключ; он сам это выговорил. Я кивнул и снял монокль.

— Значит, остаётся одно: сделать свой, — сказал я.

Однако сделать такой ключ в одиночку я бы не взялся: вещь тонкая, незнакомая, и рисковать чужим единственным документом на одном своём чутье не годилось. Нужен был мастер поопытнее, со своей аппаратурой и набитой рукой. Я оставил Лавку на Асю и мы с Александром повезли ларец к Грачёву.