Он держит руку за спиной, а теперь протягивает мне ладонь. На ней лежит маленькая шкатулка, обтянутая потёртым синим бархатом. Я ставлю лейку прямо на парапет, вытираю мокрые руки о фартук и беру её.

Внутри, на подкладке, лежит брошь. Виноградная лоза из золота, тонкая, с прожилками на крошечных листьях, а вместо ягод гроздь янтаря, и в каждой капле, если поднести к закатному свету, плывут золотые искры.

— Андрей, — выдыхаю я. — Это же… сколько это стоит? Ты с ума сошёл.

— Стоит того, чтоб ты на меня вот так смотрела, — говорит он. — Это, пожалуй, дороже всего.

Я прикалываю брошь к платью, прямо тут, на крыше, без зеркала, наугад, и всё равно знаю, что сидит криво. Андрей подходит, неуклюже поправляет её своими большими пальцами, чуть не колет меня застёжкой, бормочет «погоди, погоди» и наконец прилаживает ровно.

— Где ты только такую отыскал?

— У ювелира на Литейном. Стою, значит, у витрины битый час, приказчик уж косится, а я всё думаю: лоза или нет, лоза или нет. — Он садится на скамейку, и я опускаюсь рядом, привалившись к его плечу. — А потом вспомнил, как ты тут со своим виноградом носишься, который второй год не родит, даже с алхимическими удобрениями, а ты всё равно его холишь. Ну и решил: пусть хоть один виноград у тебя уродится золотой.

Я смеюсь, и усталость куда-то отступает. Мы сидим, болтаем о всякой ерунде. Солнце опускается ниже, фонари на улице зажигаются один за другим, и снизу долетает чья-то музыка и стук колёс по мостовой.

И где-то посреди этой пустяковой болтовни, под тяжестью его руки на плече, с янтарной лозой на груди, оно поднимается во мне само собой, тихо и без спроса. Вот мой дом. Не квартира внизу, не крыша, не скамейка. Этот худой человек, который час топтался у витрины, выбирая мне виноград. Вот он, мой дом.

Я убрал руку. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться: палисадник, увядшие цветы, каменный парапет. Андрей стоял у парапета и смотрел на меня.

— Вас долго не было, — сказал он. — Минуты две.

— Попробуйте, — сказал я, вставая. — Всё в порядке.

Андрей подошёл к цветку. Помедлил. Потом коснулся лепестка.

Его лицо изменилось, как меняется поверхность воды, когда в неё бросают камень: сначала рябь, потом волны, потом тишина. Глаза закрылись. Тело расслабилось. Он стоял, касаясь цветка, и через какое-то время я увидел, как по его щекам текут слёзы, тихие, и губы чуть улыбаются.

Я отошёл и сел на лавку.

— Лад, — прошептал я. — Ты видела?

[Нет, милый. Но я примерно почувствовала, что ты испытал, через нашу связь. Как я и думала, цветок вырос из того, что осталось в земле: остаточной мана от часов. А еще эмоций Софьи, переживавшей все свои самые грустные и прекрасные моменты в этом палисаднике.]

— Спонтанный артефакт? — догадался я.

[Да. Как Лиза. Сознания в нём нет и, вероятно, не будет, но воспоминание внутри не исчезнет и не рассыпется. Этот цветок будет жить, пока его поливают, разумеется.]

Андрей, наконец, убрал руку. Открыл глаза. Но на лице у него сияла искренняя улыбка.

Мы молчали до самого спуска с крыши. Здесь не нужны были слова, разве что Ася посоветовала Андрею пересадить цветок и не забывать поливать.

У входной двери Андрей протянул мне руку. Пожатие было крепким и коротким.

— Спасибо.

Я помолчал немного.

— Вам спасибо.

— За что? — не понял он.

— За воспоминания, — улыбнулся я.

Ася решила забежать на рынок, а я шёл по набережной к лавке, и вечернее солнце стояло низко, и по воде канала плыли длинные тени от домов. Часы в кармане тикали. Лавка молчала. Где-то впереди, за мостом, мерцали магические фонари, и от воды пахло летом.

На мосту стояла женщина с ребёнком и кормила уток. Ребёнок кидал хлеб обеими руками, утки дрались, а ребёнок смеялся. Я прошёл мимо, не останавливаясь.

Я дошагал до Лавки, но, протянув руку к дверной ручке, замер.

Все эти воспоминания, все эти мысли…

Судьба повернула все так, что мне был дан даже не просто второй шанс, а буквально вторая жизнь. И что я делал?

Продолжал то, что делал в последние годы перед смертью. Управлял лавкой, чинил всякое, справлялся с трудностями. Просто сейчас здоровье и специфика мира оказались такими, что подчас для починки нужны были не верстак и инструменты, а лопата и просмотр чужих воспоминаний.

Использовал ли я на полную данную мне жизнь? Нет. Определенно нет. И Катю в последнее время я, на самом деле, вспоминал все чаще. Может быть это был знак? Ее послание мне, что я что-то делаю неправильно?

Я убрал руку. Постоял несколько секунд, а потом развернулся и зашагал прочь.

Ворота особняка Ростовцевых выросли передо мной будто бы сами собой. Я остановился, глядя на кованую решетку. Замялся. Все было так странно, так быстро, резко и спонтанно.

С одной стороны моему внутреннему семидесятивосьмилетнему деду это не нравилось. С другой, я не мог не улыбаться: если ему это не нравилось, значит, я все делал правильно? Так, получается?

Но все равно что-то удерживало меня на улице, не давало сдвинуться с места.

Во дворе Ростовцевых стояли старые клены. Их никто не подрезал, так что ветви давно вылезли за ограду и нависали над дорогой, но на достаточной высоте, чтобы это никому не мешало.

И вот, пока я так стоял, не зная, что делать дальше, порыв ветра, поднявший полы моего пиджака, видимо, сорвал с одного из кленов большой разлапистый лист, и, покрутив его в воздухе, опустил на брусчатку прямо у меня под ногами.

Я наклонился и поднял его, покрутил в пальцах.

— Правильно, — улыбнулся я. — Они, молодые, пускай любуются цветами. Мы с тобой давно это переросли. Наши воспоминания не вместит ни один цветок, нужно хотя бы дерево. Я не забуду ни минуты, сколько бы лет я не получил на этот раз. Но пришла пора двигаться дальше. Правда?

Новый порыв ветра показался чуть теплее предыдущего.

— Я тоже тебя люблю, моя хорошая.

Кленовый листок я спрятал в нагрудный карман. А потом подошел к воротам и позвонил в колокольчик. Вскоре из дома вышел Игнат. При виде меня он весь как-то подобрался, поджался.

— Дмитрия Андреевича нет, он уехал по делам, — отчеканил он.

— А я не к нему, — улыбнулся я. — Скажите, Варвара дома?

Игнат моргнул. Левое веко дрогнуло чуть раньше правого, на секунду придав ему очень странное выражение.

— Варвара Дмитриевна… да, дома. Минуту, я доложу, — ответил он.

Затем развернулся и ушёл внутрь, оставив калитку приоткрытой. Стоя на дорожке из посеревшего гравия, среди старых клёнов, я слушал, как в глубине дома захлопнулась дверь. Вечернее солнце било сквозь кроны, укладывая на гравий ажурные пятна.

Как я и помнил с прошлых визитов, поместье выглядело не ахти. Краска на колоннах шелушилась, на крыше не хватало нескольких черепиц, ставня на втором этаже висела криво. Но сейчас, стоя у дома без необходимости торопиться и имея возможность спокойно осмотреться, я заметил, что дорожка была подметена, клумба у крыльца ухожена, а на подоконниках стояли цветы в глиняных горшках. Кто-то за этим домом явно следил.

Калитка скрипнула. Игнат вернулся, чуть расправив плечи.

— Прошу, Пётр Алексеевич. Варвара Дмитриевна ждёт вас на веранде, — обозначил он.

Поднялся по ступенькам за ним. В прихожей было прохладно. На полу у лестницы стояло ведро с мыльной водой, и молодая служанка, стоя на коленях, протирала паркет тряпкой.

Сверху по лестнице спустилась Анна, жена графа. Она шла не спеша, глядя перед собой, и, дойдя до служанки, просто переступила через её руки и пошла дальше, не замедлив шага. Служанка молча убрала руки, подождала и продолжила.

Анна прошла мимо, едва кивнув Игнату, и скрылась за дверью гостиной. Откуда-то со второго этажа доносился капризный детский голос: Алёша снова требовал чего-то. Где-то наверху гулко стукнуло, видимо, упал стул или табурет, и плач на мгновение затих, а потом возобновился с удвоенной силой.