Внутри всё горит от стыда, и больше всего на свете охота сорвать эту шляпку, скинуть проклятые туфли и нырнуть в первый попавшийся переулок, чтоб никто и никогда.

Но спор я проиграл честно. По-дурацки, поставив последние деньги на чужую клячу, которая возьми да и приди последней.

Так что я расправляю плечи, насколько позволяет корсет, подбираю подол, чтоб не растянуться носом в брусчатку, и шагаю дальше с высоко поднятой головой. Уж позориться, так с достоинством.

Я отнял руку, и крыша вернулась вместе с парапетом и встревоженным лицом Андрея рядом.

— Ну что там? — Ася приподняла бровь.

— Мужик проспорил и шёл через весь город в дамском платье, — я не сдержал усмешки. — С пером на шляпе. И, главное, с достоинством шёл. Понимаю его, я бы тоже хотел избавиться от такого воспоминания.

Андрей, видимо, «вдохновившись» нами, тоже подошел, протянул руку к одному из помеченных бирками цветков.

Мы с Асей посмотрели ещё некоторые воспоминания. Они были разные: и печальные, и трагические, и стыдливые. Такие, от которых люди обычно хотят избавиться. Больше всего воспоминаний было связано с болью, которую им причинили другие люди. Такие цветы Андрей любимыми не помечал.

После мы с Асей вернулись к палисаднику и осмотрели его внимательнее.

— Здесь, — сказала она, проверив всю землю. — Глубоко. Полметра, или чуть больше.

Лопата нашлась за дверью на крышу. Я снял пиджак и через несколько минут раскопал и вытащил на поверхность большие настольные часы.

Дерево подгнило, стекло треснуло, внутри все было забито землей. Но, достав их, я уже куда более отчетливо ощутил ману. И если этот артефакт в таком состоянии фонил ТАК, в рабочем состоянии он был чем-то, не далеко ушедшим от Лизы.

[Теперь понятно, что это. Артефакт для хранения воспоминаний. Старый, добротный. Человек приходит, отдаёт воспоминание, артефакт забирает. Похоже, когда Андрей попытался воскресить палисадник, он залил землю слишком сильно, вода повредила корпус, затекла внутрь и нарушила структуру.]

Я пересказал выводы лавки.

— У вас есть идеи, откуда ваша жена могла достать нечто подобное? — спросил я.

Андрей задумался.

— Дядя. Двоюродный, со стороны матери. Странный был человек, и тихий. Он всегда был при деньгах, при том что вроде как нигде особо не работал и часто уходил в запои. Умер давным-давно, еще до того, как мы поженились, от горячки. Детей у него не было, так что его квартира досталась Софье. Мы продали ее и мою старую квартиру и купили новую, в этом доме. Это единственное, что приходит на ум.

Скорее всего он угадал правильно. Дядя оказывал услуги «Лакуны» за немаленькие деньги с помощью этих часов, что не совсем законно. Предположу, что просматривал воспоминания, которые артефакт забирал, потому столько пил.

А когда он погиб, артефакт перешел Софье вместе с квартирой. И она зарыла в саду на долгие годы, чтобы никто не нашёл. Или чтобы самой не поддаться соблазну забыть что-нибудь ещё или, наоборот, вспомнить.

Я поставил часы на скамейку. Цветы в палисаднике, лишившись подпитки, почти сразу начали вянуть: лепестки теряли свечение, стебли обмякали. Через несколько минут от ярких, светящихся растений остались тусклые стебельки, клонившиеся к земле.

Андрей смотрел на них. Потом на часы. Потом на меня.

— Вы можете их починить?

— Сложно сказать, — подумав, ответил я. — Вода и земля за долгие годы слишком повредили корпус. Но я постараюсь. В крайнем случае попытаюсь перенести механизм в похожие часы.

Часы я правда засел чинить. Но довольно быстро стало понятно, что это — дело далеко не пары минут и, к сожалению, даже не пары дней. Как я и думал, когда мы доделывали «Якорь верности», далеко не все можно было решить Лунной Чернильницей и моноклем.

Корпус настолько прогнил, что чинить там, по сути, уже было нечего. А это цепляло столько проблем с внутренним устройством, что, по сути, все нужно было пересобирать заново. А устройство артефактной части часов оказалось настолько сложным, что шансы найти запчасти хоть где-то стремились к нулю.

Чтобы исправлять такие поломки мне нужна была мастерская. Чтобы иметь возможность воссоздавать: вытачивать, выстругивать, выплавлять детали на замену тем, что уже нельзя было восстановить.

Я сидел и смотрел на полуразобранный артефакт. Он уже даже близко не работал и, скорее всего, те воспоминания, что были внутри, рассеялись. Чужие жизни, чужие секреты, чужие ночные слёзы и утренние решения, всё уместилось в настольных часах с потрескавшимся корпусом, а теперь все это просто исчезло.

Я подумал о том, стала бы Катя им пользоваться. И сразу понял, что нет. Катя была из тех людей, которые несут всё, даже самое сложное, вперед по жизни, и жалуются только на сквозняки и на то, что я не ем суп.

За окном темнело. Набережная пустела. Сема на кухне гремел посудой, готовя ужин. Ася, судя по тишине на втором этаже, читала или спала.

Андрей пришёл через два дня. Я был в торговом зале, расставлял товар. Сема мыл витрину. Андрей вошёл, огляделся, нашёл меня взглядом. Выглядел иначе, чем в прошлый раз: тише, собраннее, и тени под глазами стали глубже.

— Петр, здравствуйте.

— Добрый день. Сразу скажу, у меня не получилось починить ваши часы. По крайней мере пока, — обозначил я.

— Это не важно, я не за тем. Но мне нужно, чтобы вы поехали со мной.

— Что случилось?

— На крыше. Все цветы завяли. Но вырос новый, один. Сегодня ночью. Другой, не такой, как те. Больше, ярче. Я проснулся в три часа от странного ощущения! Поднялся — и правда. растет. — Андрей помолчал. — Я… я боюсь его трогать. Вы могли бы проверить? Пожалуйста.

Я оставил Сему за прилавком и поехал с Андреем, взял Асю.

На крыше палисадник выглядел иначе. Магические цветы окончательно увяли: тусклые стебли лежали на земле, лепестки рассыпались в серую пыль. Но в дальнем углу, у самого парапета, стоял один цветок.

Он был крупнее прежних, раза в полтора. Стебель прямой, толстый, с тёмно-зелёным отливом. Лепестки широкие, плотные, золотисто-розовые, с прожилками, которые мерцали ровным тёплым светом.

Он был другим: не болезненно-ярким, как те, что росли из сломанного артефакта, а живым, устойчивым. Здоровым, если это слово применимо к цветку, которого не должно было существовать.

— Лад, ты понимаешь, что происходит?

[Очевидно, это не утечка из артефакта. Этот цветок растёт сам.]

— Откуда?

[Вероятно, из земли. Из того, что в ней осталось. Остаточная мана от артефакта, смешанная с чем-то ещё.]

Я присел рядом с цветком. Осмотрел стебель, не касаясь лепестков. Запаха не было, но от цветка шло тепло. Мягкое, ровное, ощутимое ладонью на расстоянии нескольких сантиметров.

Я коснулся лепестка.

Та же крыша, тот же палисадник, только живой и ухоженный. Тёплый розоватый вечер, солнце оседает за дальними кровлями, и небо тянется персиковыми полосами по серому. Я стою с лейкой и поливаю герань вдоль парапета.

Я чужой в этом теле, но изнутри я и есть она. Софья. День выдался долгий, спина ноет, ноги гудят, и больше всего на свете мне сейчас хочется добраться до подушки.

За спиной открывается дверь, скрипят ступени под знакомым неторопливым шагом. Андрей. Я не оборачиваюсь, поливаю дальше.

— С годовщиной, Сонечка.

Лейка замирает у меня в руке. Годовщина, и я начисто про это забыла, закрутилась с самого утра и не вспомнила ни разу за весь день. У меня обрывается внутри: ни стола не накрыто, ни слова доброго не припасено, ничего…

— Андрюш, я… — поворачиваюсь к нему, и слова застревают. — Я забыла. Совсем забыла, представляешь? Вот же я растяпа.

— Да я заметил, — улыбается он. — Ты с утра летала, как угорелая. Потому и не напоминал.