— Спасибо, Марк.

— Не за что.

Я хотел было вернуться к делам и позволить Жарову уйти, но тут в голове вспыхнула идея. И я сразу спросил:

— Кстати, я хотел сходить к этому Крюкову сам. Не против сходить со мной… для солидности?

Жаров согласился без раздумий. Поправил куртку, проверил, как сидит кобура под левой рукой.

— Только условимся, — сказал он. — Официально меня там нет. Я иду не как детектив, не от Молота. Просто стою рядом и молчу.

— Этого хватит.

Вышли мы вместе. У двери разминулись с Асей, которая несла из подсобки коробку с расходниками. Она посмотрела на Жарова, на кобуру под левой рукой, потом на меня. Бровь поднялась.

— Куда это вы вдвоём? — спросила она.

— По делу. Скоро вернусь.

Ася кивнула, потом ушла в зал.

Крюкова мы нашли в городской управе на Литейной, на втором этаже, в кабинете с табличкой «Отдел земельных назначений». Здание было казённое, серое, с длинными коридорами и запахом чернил.

Дверь в кабинет была открыта, внутри четверо сидели за столами, заваленными бумагами. Крюков сидел крайним у окна. Невысокий, узкоплечий, в потёртом пиджаке. Левая рука в лубке от кисти до локтя, висела на перевязи через плечо, как и рассказывала Ася. Из-под бинта торчали кончики пальцев, ярко-красные, с синим отливом по краю.

Вошли. Я первым, Жаров на полшага позади. Крюков поднял голову. Узнал меня, потом увидел форменную куртку Жарова. Бледность сменилась красными пятнами на скулах. Здоровая рука легла на край стола.

— Что вам нужно?

Голос вышел тише, чем он рассчитывал.

Трое коллег подняли головы. Один отложил перо.

— Павел Семёнович. Выйдем в коридор, — попросил я. — Незачем мешать вашим коллегам.

Крюков посмотрел на Жарова, который молчал. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на Крюкова ровно, без какого-либо выражения. Но сам его образ играл мне на руку.

Крюков поднялся, придержал больную руку здоровой и мы втроем вышли.

В коридоре было пусто. Окно выходило в торец здания, скамейка у стены, линолеум, протёртый до дерева. Жаров встал у окна, спиной к свету, сложил руки на груди, продолжая давить присутствием.

— Рука у вас обожжена по-настоящему, — сказал я. — Это видно, и мне вас жаль. Но обжёг её не мой амулет.

— Ваш. — Крюков прижал лубок к груди здоровой рукой. — Купил у вас. Взорвался у меня в руке. Что тут ещё доказывать?

— Я уверен, амулет, который вы купили у меня, цел. Лежит дома, в ящике или в кармане жилета, и вы им спокойно пользуетесь, потому что мои амулеты не взрываются. А в руке у вас рвануло что-то другое.

Крюков молчал. Бросил быстрый взгляд на Жарова, потом снова на меня.

— Покажите руку, — потребовал я.

— Зачем? Врачи уже всё…

— Покажите.

Крюков снова покосился на Жарова. Но тот не шевельнулся, лишь слегка нахмурился. Крюков сдал. Здоровой рукой отвёл край бинта, настолько, чтобы открылись три пальца. Кожа на них была сорвана, ожог был глубокий, по краю шёл синеватый налёт.

При этом синева была не от крови. След активации, осевший в коже после магического выброса. С новым усиленным восприятием маны первого ранга я считал его и без Лавки: тонкий, гаснущий, но ещё различимый. Защитный контур, разорванный изнутри при перегрузке.

Тип знакомый. Но я знал, какой амулет Крюкову продали, и знал их отпечаток маны. Плотность узла, ход петли, стихию, на которой держится защита. Здесь всё было рядом, но не точь-в-точь. Узел грубее, петля короче на ход.

Кто это готовил, искал амулет один в один, но не нашёл и использовал похожий. Достаточно похожий, чтобы обыватель не отличил. Недостаточно, чтобы не отличил я.

Поднял взгляд на Крюкова.

— Это не мой амулет взорвался у вас в руках, Павел Семёнович. И вы знаете это не хуже меня.

Крюков торопливо замотал бинт обратно. Пальцы у него дрожали.

— Я ничего не скажу. Уходите. Пожалуйста.

Последнее слово далось ему с трудом. Имени не назвал, вину не признал. Но смотрел в пол, плечи опустились, и было ясно: знает, что раскрыт. Боялся. Не меня и не Жарова. Того, кто стоял за всем этим.

— Я уйду, — кивнул я. — Но последний совет. Когда к вам придут для официального расследования, ради себя же расскажите им правду. Потому что за ложь тем людям вы вполне можете оказаться за решеткой.

Из управы мы поехали в Молот. Жаров молчал почти всю дорогу и заговорил только на ступенях у входа.

— Он врёт. И минимум трижды себя выдал, пока ты говорил.

— Я понял, — кивнул я.

Внутри Жаров провёл меня к стойке приёма заявлений. Межведомственный отдел занимался опасными товарами, и поддельный артефакт, взорвавшийся в руке и выданный за моё изделие, ложился в его ведение точнее любой клеветы.

Заявку я написал коротко. Клиент Крюков предъявил обвинение во вреде здоровью, подкрепив его травмой от стороннего артефакта, выданного за товар из моей лавки. Цель подлога: оклеветать меня и нанести ущерб репутации. Прошу проверки. Приложил блокнот с датами и типом артефакта, копию газетной заметки, описание расхождения в отпечатке.

Жаров прочитал через плечо.

— Своё имя под это не поставлю, — сказал он. — Не моё дело, и доказательств, кроме твоего слова про отпечаток, у меня нет.

— Понимаю.

— Но в очереди полгода она лежать не будет. — Он взял лист, посмотрел на номер, проставленный регистратором. — Я позабочусь, чтобы его рассмотрели побыстрее, это несложно. Дальше как пойдёт.

Кивнул.

— Спасибо, Марк.

— Не за что. Ты можешь идти, я останусь, прослежу, чтобы заявка не затерялась.

Редакция «Грозовского Вестника» занимала первый этаж дома на Почтовой. Дверь стеклянная, за ней стойка с секретарём, за секретарём коридор с кабинетами.

— Хочу поговорить с редактором по поводу заметки, опубликованной на прошлой неделе в вашей газете, ‐ обозначил я.

Секретарь, молодой человек с чернильными пальцами и усталыми глазами, посмотрел на меня без интереса.

— Какой заметки? — неохотно спросил он.

— Четвёртая полоса. «Опасный артефакт из Лавки на набережной».

— Минуту.

Ушёл в коридор, вернулся через пять минут. По лицу было видно: ответ отрицательный.

— Редактор говорит, что заметка опубликована как жалоба читателя. Это не редакционный материал. Опровержение публикуем только по решению суда.

— Заметка основана на подлоге. Рука у клиента действительно обожжена, но взорвался не мой амулет, а сторонний, выданный за мой. Я готов это доказать.

Секретарь пожал плечами. Не равнодушно, скорее привычно: разговор, который он вёл не в первый раз.

— Это не ко мне. Подайте в суд, получите решение, принесите нам. Опубликуем.

Я поморщился. Не то, чтобы я ожидал чего-то иного, газетчики — они и в Африке, и в другом мире газетчики. Но то, насколько прямолинейно и бесцеремонно меня отшили, было все-таки не особо приятно.

Формально всё было в рамках закона. Газета опубликовала «мнение читателя», не утверждение редакции. Опровержение только через суд, а он требует доказательств, доказательства требуют времени. И Виктор знал, как работает система.

А в том, что за этим стоял он, я почти не сомневался. Единственный, кто еще мог бы провернуть нечто подобное и у кого был на меня зуб — это Савельев, но он, насколько я знал, сейчас отбывал срок по обвинению в хранении и продаже запрещенных артефактов, а также за фальсификацию, уклонение от налогов, мошенничество…

В общем это скорее всего был Виктор. И он выстроил цепочку так, чтобы даже при разоблачении подлога ущерб было почти невозможно отмотать обратно.

Я вышел из офиса газеты. Идти в другие издания, похоже, не было никакого смысла.

Постоянных клиентов обошёл за два дня. Не потому что их было много, а потому что каждый разговор требовал времени и внимания. Нельзя было прийти и сказать: «Поверьте мне.» Нужно было прийти, показать, доказать, и дать человеку самому убедиться.