— С того, что хватит.

— Хватит. — Он повторил мягко, без нажима. — Это не довод, Пётр Алексеевич. Это настроение. У вас ко мне есть что-то, кроме настроения?

Кое-что у меня было, и немало. Но этого Виктор знать не должен был, и даже не должен был знать, что у меня вообще что-то есть. Я пришёл сюда не выложить, а скрыть, и заодно, если повезёт, разозлить: злой, он держался бы хуже.

— Достаточно, — сказал я. И больше ничего.

[Слушает внимательно, милый. Ждёт, что проговоришься.]

Виктор ждал. Я молчал. Он задал ещё вопрос, потом другой: что у меня есть и чего лезу не в своё дело. Спрашивал ровно, тихо, не повышая голоса ни на йоту.

Зашёл он и с другой стороны: не стоит ли кто за мной, не Ростовцевы ли надоумили, не им ли я служу. Я и на это не ответил ничего. На каждый вопрос я отвечал так, чтобы не ответить, держал угрозу пустой, как коробку без дна. И с каждым моим «необъяснением» лицо его делалось раздраженнее.

— Знаете, — сказал он наконец, — я ждал большего. Думал, вы пришли с ходом. А вы пришли с пустыми руками и надеетесь, что я испугаюсь самого вашего прихода. — Он поднялся, обошёл стол и принялся ходить по кабинету, неторопливо, заложив руки за спину. — Это слабо, Пётр Алексеевич. На вас не похоже.

Он отошёл к окну, заговорил о том, что у каждого свои дела и что соваться в чужие вредно для здоровья. Я слушал вполуха, а сам глядел на стол. У самого края лежала его ручка: тяжёлая, с серебряным пером, явно личная, не казённая.

Пока Виктор стоял ко мне спиной и говорил окну, я накрыл ручку ладонью, и она перешла ко мне в рукав без единого звука. Виктор обернулся. На столе он перемены не заметил, да и не смотрел на стол.

— Идите домой, Пётр Алексеевич. И впредь не отнимайте у меня время пустой болтовней. — Он вернулся к столу, сел, покачал головой. — Я в вас разочарован. Будем считать, разговора не было.

Я не стал спорить. Кивнул, повернулся и вышел. Пусть считает, что я блефовал на пустом месте. Чем крепче он в это верил, тем лучше для меня.

А я пока подготовлю совершенно другой ход.

Мотылёк искал не по запаху, а по мане. Ручка Виктора годилась как образец, по ней мотылёк узнал бы, кого ловить, но взять след он мог только там, где Виктор сам бывал и оставил свою ману. И в мёртвом двенадцатом отделении он наследил наверняка: сам же завязал на него свои грязные дела.

Туда я и поехал, опять с Сёмой и с мотыльком в коробочке. Двенадцатое встретило нас всё таким же заколоченным и пустым, каким я его оставил в прошлый раз: тёмные окна, забитая крест-накрест дверь, тишина.

Я достал мотылька, посадил на ладонь и поднёс к нему ручку. Жемчужина в нём мигнула розовым, крылья дрогнули, он сорвался и закружил над землёй у крыльца, низко, над самой грязью.

Сперва он заметался, тыкаясь то туда, то сюда, но потом выровнялся, прошёл круг ниже, поймал одну нить и потянул по ней, ровно, не сбиваясь. Повёл в сторону, вдоль улицы, прочь от здания.

Мы пошли следом, Сёма чуть позади, поглядывая по сторонам, не увязался ли кто за нами. Идти оказалось недалеко. Через два квартала мотылёк привёл нас к неприметному строению, поднялся к самому верху, сел на карниз и замер, мигая жемчужиной.

Снаружи было тихо. Охраны никакой, ни у дверей, ни во дворе: выставить сторожей значило бы, что тут есть что-то, что стоит охранять. Дом просто стоял, ничем не выделяясь среди соседних, и только две мелочи цеплялись за глаз: ставни прикрыты среди бела дня, и замок на двери новее самой двери.

Место тоже было выбрано с умом. Не глухой пустырь, где чужой на виду, а живая улица, где один тихий дом среди прочих не привлечёт ничьего внимания. Виктор и тут всё рассчитал.

Я остановился поодаль. Прислушался к тому, что чувствую. За стенами была мана, живая. Я постоял, разбирая ощущение по нитям, как привык разбирать механизм.

Трое внутри. Маги, и ни один не выше третьего ранга, иначе я почувствовал бы бо́льшую тяжесть. И, в отличие от колдунов, маги третьего ранга не были прямо редки в Грозове. Но трое сразу — это уже было довольно серьезно.

Сёма держался рядом, чуть впереди меня, и смотрел на дом спокойно.

— Полезем? — спросил он вполголоса, явно не испытывая вообще никакого страха.

— Не сейчас уж точно.

Лезть втроём с мотыльком, без подготовки, в дом, где сидят трое магов, я не собирался. Подозвал мотылька обратно в коробочку и отступил тем же путём, каким пришёл, не торопясь.

[Теперь знаешь, где у него нора, милый.]

— Да, — хмыкнул я. — И для того, чтобы в ту нору забраться, нам понадобиться дополнительная боевая такса.

Войдя в контору МОЛОТа, я показал свой пропуск консультанта на проходной, но не вошел, а только передал через дежурного, что к Марку Жарову у меня есть важный разговор, и где меня найти. К вечеру Жаров пришёл сам, в Лавку.

Ася с Семой уже готовились к ночи в своих комнатах, поэтому с Жаровым мы остались наедине. Марк взял табурет, сел напротив прилавка, вытянул ноги и оглядел меня с напряженным вниманием.

— Ну, выкладывай. По твоему лицу вижу, не чаю пить позвал.

Я выложил. Начал с банка: у Виктора через закрытое двенадцатое отделение идут какие-то тёмные деньги, мимо всякого учёта; рядом он держит тайный угол, и там сидят трое магов, стерегут, а значит, есть что стеречь. И есть дата, к которой всё это привязано, я не знаю, что в тот день случится, но тянуть нельзя.

Жаров слушал, не перебивая.

— Сколько их там, в этом углу? — Он чуть подался вперёд. — И какого ранга?

— Трое. Не выше третьего.

Он кивнул, переварил, отложил это про себя.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Раз уж зашло. Виктор не первый год собирает на людей бумаги и держит их на крючке, шантажируя и заставляя выполнять его команды. У меня есть записная книжка с данными, но я не уверен, насколько они актуальны на сегодняшний день. Тем не менее через нее я уже выходил на его жертв, так что данные гарантированно верны. Меня он тоже пробовал свалить: почти уверен, что Крюков — его дело. И квартиру мою сжёг он. Доказать не могу, но знаю.

При слове о квартире Жаров перестал качать носком сапога.

— Знаешь или думаешь? — четко спросил он.

— Знаю. Доказать не могу, это разные вещи.

— Разные, — согласился он. — Для дела. Но для бумаги одно.

Он помолчал, глядя на меня. Чего я Жарову не сказал, так это про тайник старого мастера и про то, ради чего Виктор на самом деле всё это затеял. Не потому что как-то активно таил. Просто к нынешнему делу оно не шло, а грузить человека лишним сейчас не стоило.

Мотылек, которого я выпустил из коробочки, когда мы добрались до Лавки, уселся на прилавок. Жаров, которому я рассказал в том числе и про его свойства, протянул палец, и мотылёк, помедлив, перешёл на него.

Жаров поднёс его к глазам, повертел бережно, двумя пальцами, разглядывая контуры на крылышках.

— Красивая вещь, — сказал он, и в голосе у него мелькнуло искреннее восхищение. Он вернул мотылька на мою ладонь бережно, как чужого птенца. — Допустим. И чего ты от меня хочешь? Официально у меня связаны руки. Оснований нет, санкции нет, улик по большому счету тоже нет, твою книжечку надо изучать, к тому же, если это не оригинал, Морозов всегда сможет заявить, что ты все сфабриковал. Да и банковские дела не моя епархия, МОЛОТ про артефакты.

— Знаю, — сказал я. — Потому и зову неофициально, на ночное дело. Скажу как есть: мы хотим вломиться в его штаб-квартиру, найти то, что сможет стать железным доказательством его вины и опубликовать. Законности у этого нет никакого, очевидно, но у меня нет ничего, чтобы доказать свою правоту в официальных инстанциях. Но ты знаешь меня и должен понимать: я бы не стал делать ничего настолько безумного, если бы можно было обойтись без этого. Помоги нам. Не только из-за банка, а по всему вместе: он обкрадывает и гнёт людей, которым нечем ответить.