— А это что?

— А это… просто число, похоже. — Он пожал плечами. — К чему оно тут, не знаю. Может, срок какой, может, день, на который что-то назначено. Кстати, это уже на следующей неделе, если это дата.

Я кивнул, сложил услышанное. Выходило скупо, но всё же это явно было очень важно: у Виктора в банке были какие-то тёмные дела, и шли они через мёртвое двенадцатое отделение, мимо всякого учёта. Воровство это, перекачка денег или что иное, по трём листам было не разобрать. Но конец нитки нашёлся, и теперь клубок можно было попытаться размотать.

Лукьян поднялся, расправил спину, потёр поясницу. Вид у него был довольный: расплатился сполна, теперь никому ничего не должен.

— Ну вот. Помог чем смог. Стало быть, мы в расчёте.

— В расчёте. Спасибо, Лукьян. Выручили.

— Это вам спасибо. — Он надел шляпу, взял зонт. У двери задержался, обернулся. — Только вы поосторожнее с этими листами. Не знаю, чьи они и откуда, и знать не хочу. Но если за ними Морозовы, то Морозовы шутить не любят.

Дверь за ним закрылась, колокольчик дзинькнул и стих.

Ася подошла, посмотрела на листы через моё плечо.

— Разобрал? ‐ спросила она.

— Разобрал, что Виктор гоняет деньги через банк так, как не должен. Через отделение, которого вроде как и нет.

— И что теперь?

— Теперь поеду смотреть это отделение.

[Поедешь, милый, возьми Сему. Незачем тебе одному по чужим закрытым местам ходить.]

— Хорошая мысль.

Двенадцатое отделение стояло на тихой улице в стороне от центра, зажатое между мастерской с глухими ставнями и доходным домом. Здание было невысокое, в один этаж, с вывеской, которую давно сняли: на штукатурке остался светлый прямоугольник чище окружающей стены и ряд дырок от гвоздей.

Окна заколочены досками, над крыльцом, в углу карниза, какая-то птица свила гнездо и бросила, и оно торчало размокшим серым комом, лишнее на казённом фасаде.

Извозчик высадил нас на углу и укатил. Дождь перестал, но небо висело низко, и с крыш ещё капало. Людей на улице почти не было: прошла женщина с корзиной, проехала подвода, и снова пусто.

— Постой у входа, — сказал я Семе. — Погляди по сторонам. Я обойду.

Сема кивнул, встал у заколоченной двери, сунул руки в карманы. В своей огромной фигуре, на голову выше всякого прохожего, он смотрелся на пустой улице так, что подходить к этому зданию никому бы не захотелось. На том и стоял, спокойно, не шевелясь.

Я пошёл вдоль стены. Часы лежали в кармане, и я чувствовал Лавку рядом, как всегда чувствовал вне стен.

[Камень как камень. Сквозь него, ты знаешь, не вижу, но снаружи тут ничего живого, ничего магического. Обычные мёртвые стены.]

После того как я достиг первого ранга, моя чувствительность к мане стала сильнее, но до Лавки, даже смотрящей через меня, я пока не дотягивал, так что на всякий случай позволял ей тоже все осматривать.

Обошёл здание кругом. Заглянул во двор через щель в покосившемся заборе: бурьян по пояс, поломанная телега без одного колеса, ржавое ведро у стены.

Поискал, ходят ли сюда: ни свежих колей у ворот, ни натоптанной тропы. Земля раскисла от дождя и лежала нетронутая, без единого следа, гладкая, как тесто. Сюда не подъезжали и не подходили, и давно.

Подёргал заколоченную дверь во двор. Доски сидели плотно, гвозди порыжели от ржавчины, их не вынимали и не забивали заново ни разу. Здание стояло мёртвое и снаружи, и внутри, как ему и положено.

Где-то я уже видел такие дома. В первой жизни их было полно по окраинам: конторы, что закрылись и стоят заколоченные, пока не снесут, и мимо них ходишь годами, и забываешь, что внутри когда-то сидели люди и делали дело.

[По листам через него деньги текут рекой, а тут паутина да бурьян.]

— Петр Алексеевич! — раздался голос Семы.

— Иду!

Я вернулся к главному входу и обнаружил Сему, стоявшему с удивленным лицом у открытой двери. На одной из створок держались прибитые доски, которыми они были заколочены.

— Я ничего не ломал, — начал оправдываться Сема. — Просто дернул. Возможно, чуть сильнее, чем нормально, но если бы тут все было действительно забито, я бы точно гвозди не выдернул. А тут — посмотрите, гвоздей-то и нет, считай!

Я пригляделся. И действительно, из досок торчали крупные и толстые гвозди, но всего на сантиметр, а дальше гвозди были начисто срезаны. То есть это был, грубо говоря, муляж. Двери выглядели заколоченными, чтобы их никто не трогал, и в них все-таки торчали гвозди, чтобы створки не распахивал ветер, и чтобы отвадить тех, кто все-таки решился бы подойти и дернуть просто так.

Сему с его силой, однако, эти гвозди уже не остановили.

Итого, что мы имели. По данным из записной книжки через двенадцатое отделение шли деньги, проводка за проводкой, но вряд ли тут регулярно бывали люди. В отделение скорее всего заходили для каких-то сделок или вроде того, потому и был создан этот муляж, но вряд ли тут было что-то кроме этого.

Нужный нам узел был не здесь. Узел был там, где сидит человек, который эти бумаги ведёт и эти деньги гоняет.

— Что делаем? — спросил Сема. — Внутрь пойдем?

— Нет, — покачал я головой. — Не думаю, что в этом есть смысл. Большую часть времени тут пусто. Здесь нам ничего не светит.

Сема оглядел заколоченные окна, гнездо под карнизом, светлый след от снятой вывески.

— Зря, выходит, ехали? — расстроился он.

— Не зря.

Три листа расшифрованных данных лежали в кармане, с датой, которой я не понимал. Но, очевидно, она достаточно важна, чтобы встать в конец записной книжки, и одно отделение, через которое не должно было идти ни копейки, а шли, кажется, сотни тысяч и миллионы.

Дальше эту нитку с бумаги было не размотать, но это не значило, что мы оказались в тупике. Это значило, что заходить нужно с другого конца.

С самого Виктора.

— Поехали домой, — сказал я Семе. — А завтра у меня дело в банке.

Банк Морозовых занимал угол на Соборной. Тяжёлое здание серого камня, солидное всем своим видом. Внутри, под высоким потолком, тянулся операционный зал: мраморные стойки, латунные решётки. Раздавался негромкий шорох бумаг.

Всё тут было устроено так, чтобы посетитель оробел: высота, гулкая тишина, чинная медлительность за решётками. На меня не подействовало, в свои годы я навидался контор побольше этой.

Я подошёл к служителю и попросил передать управляющему, что явился Пётр Воронов. Служитель, смеривший меня недоумевающим взглядом, все-таки скрылся, чтобы доложить.

Через какое-то время он вернулся, молча открыл мне дверь и повёл мимо очереди, мимо клерков за решётками, по широкой лестнице на второй этаж. Наверху было тише, чем внизу: ковёр глушил шаги, тяжёлые дубовые двери шли одна за другой, и за каждой угадывался чей-то покой и чьи-то деньги.

Кабинет был под стать хозяину: просторный, прибранный до последней мелочи, бумаги сложены на столе стопками вровень. В этой ровности читался человек, что держит в таком же порядке и всё остальное, и людей в том числе.

Виктор поднялся навстречу не сразу, ровно настолько медленно, чтобы я заметил, что он не торопится. Светлые волосы, серые глаза, чёрный сюртук без единой складки. Молод, а держался так, будто весь этот банк под ним стоял всю жизнь.

— Пётр Алексеевич. — Он указал на кресло перед столом. — Чем обязан?

Садиться я не стал. Стоя я смотрел на него чуть сверху, и это было единственное мелкое преимущество, какое я мог себе тут позволить.

— Хочу, чтобы вы оставили Ростовцевых в покое, — заявил я.

Виктор чуть приподнял брови, выждал, не будет ли продолжения. Продолжения не было.

— Вот как. — Он сложил руки на столе. — И с чего вдруг такая забота?