Клиента звали Андрей Лыков. Под глазами залегли тени, и руки всё время двигались, то сцеплялись, то расцеплялись.

— Рябов сказал, что вы занимаетесь необычными вещами, — пробормотал он. — У меня именно такая. Необычная.

— Рассказывайте.

Андрей сел на гостевой стул и посмотрел мне в глаза. Взгляд был прямой, но усталый. Он явно долго решался прийти, и теперь, придя, не знал, с чего начать.

— Моя жена Софья умерла два месяца назад. — Он произнёс это спокойно, без надрыва: давно затвердевшее, уже привычное. — У неё на крыше дома был палисадник. Маленький, с цветами, со скамейкой. Она проводила там вечера. Я не поднимался, не любил высоту, и она не настаивала.

Он вздохнул.

— В общем, я решил привести палисадник в порядок. Но мне нужно было что-то делать руками. А через несколько дней начали расти цветы.

— Не те, что сажала Софья? — уточнил я.

— Нет. Другие. Которых в природе не бывает. Яркие, странные. Некоторые светятся ночью. И когда их трогаешь… — Андрей потёр переносицу. — Когда касаешься, видишь чужие воспоминания. Будто ты другой человек и проживаешь его момент.

Я посмотрел на Асю. Она стояла и слушала, оперевшись о колонну ящиков, чуть подавшись вперёд.

— Я сначала испугался, — продолжил Андрей. — Потом стало интересно. Начал трогать, смотреть. Каждый цветок привязан к одному воспоминанию. И, как я понял, все они о чём-то, что кто-то хотел забыть. Не обязательно плохом, но скрытом. Те, что уже посмотрел, я подписывал. Они появляются каждую ночь по несколько штук, и это довольно быстро стало моим… хобби, что-то вроде. Возвращался к тем, что мне понравились, гадал, что появится дальше. Некоторые воспоминания складывались в целые истории конкретных людей. Обрывочные, но чем дальше — тем больше кусочков пазла вставали на места, и это было очень занимательно, а иногда и забавно, не стану скрывать… — Голос стал тише. — И я не знаю, что со всем этим делать. Поэтому пришёл к вам.

Мы с Асей переглянулись. Она пожала плечами, потом кивнула. Дело действительно выглядело интересным.

Мы поехали втроём: я, Ася и Андрей. Дом был трёхэтажный, с узкой внутренней лестницей. Андрей поднимался по ней медленно, придерживаясь за перила, и я шёл за ним, слушая скрип ступеней и его дыхание.

Крыша была плоской, огороженной низким каменным парапетом. С неё открывался вид на крыши соседних домов, на шпили за каналом и на небо, большое и ровное, летнее. Палисадник занимал углок крыши, огороженный ящиками.

Обычные цветы давно увяли без ухода. Но среди них уже росли другие. Стебели толстые, мясистые, бледно-зелёные, с голубоватым отливом, которого я не встречал ни у одного растения.

На верхушках сидели цветки размером с ладонь: лепестки тонкие, почти прозрачные, с прожилками, светившимися изнутри едва заметным золотистым светом, но при этом сами лепестки могли быть самых разных оттенков, даже черными. Всего я насчитал около сорока.

— Вот эти я смотрел, — сказал Андрей, показывая на цветы с бумажными петельками. — Там, где бирки — это мои любимые. А эти, с верёвочками, не трогал.

Ася присела рядом с ящиком и провела ладонью над цветком, не касаясь.

— Маной тянет, — сказала она. — Из-под земли.

— Лад, чувствуешь? — прошептал я.

[Да, милый. Под землёй и правда что-то есть. Мана просачивается наверх и питает растения.]

Я посмотрел на цветы.

— Можно потрогать? — спросил я.

— Трогайте, — сказал Андрей. — Конечно.

Я коснулся первого цветка. Пальцы легли на лепесток.

Мир исчез.

Я стою на краю обрыва. Камень под босыми ногами горячий от солнца, шершавый, и пальцы цепляются за выступы, чтобы не соскользнуть. Внизу, метрах в десяти, тёмная вода с зеленоватым отливом.

По плечам и по спине скатываются капли: я уже мокрый, значит, прыгал раньше или облили.

С берега кричат. Голоса молодые, мужские и девичьи, весёлые.

— Давай! Давай! Не тормози!

Что-то внутри меня, что-то сильнее страха, глупое и весёлое, толкает вперёд. Я разбегаюсь. Два шага, три. Камень кончается под ногами, и дальше ничего нет, только воздух.

Полёт. Секунда, а может, и того меньше. Ветер в ушах, живот поднимается к рёбрам, и всё тело становится невесомым, и мир вокруг замедляется: небо наверху, вода внизу, берег сбоку, и крики растягиваются в одну длинную ноту.

Удар. Вода бьёт в подошвы, потом в бёдра, потом в грудь, и меня накрывает целиком. Холод, пузыри перед глазами. Я тону: инерция тянет вниз, и темнота вокруг становится гуще.

Потом разворачиваюсь и иду вверх, отталкиваюсь руками, ногами, через толщу воды, к свету, который наливается яркостью с каждым гребком.

Голова пробивает поверхность. Вдыхаю воздух. Солнце ударяет в глаза. С берега кричат, восторженно и одобрительно. И я улыбаюсь.

Я отдёрнул руку. Лепесток качнулся. Палисадник вернулся: камень парапета, небо, Ася и Андрей.

— Ты уже все? — удивилась Ася.

— Сколько меня не было? — уточнил я, только заметив что улыбка осталась на лице.

— Секунды две.

Внутри ещё звенело. Послевкусие прыжка: эйфория и привкус чужого адреналина, который медленно рассасывался.

Я подумал и коснулся второго цветка.

Перед глазами раннее утро, ещё серое, над водой стелется туман. Я бреду домой и держу курс примерно на свою парадную, хотя парадная плывёт и норовит уйти куда-то влево. В голове муть, во рту дрянь, ноги переставляются сами и не всегда туда, куда я их посылаю.

И тут из-за поленницы мне наперерез выходит здоровенный белый гусь с оранжевым клювом и круглым глазом без капли милосердия. Он вытягивает шею, разводит крылья во всю ширь и шипит так, что у меня разом холодеет в животе и хмель будто слетает наполовину.

— Тихо, тихо, — я выставляю перед собой ладони. — Свой я. Мимо иду.

Гусю безразлично, свой я или чужой. Гусь идёт в наступление.

Разворачиваюсь и бегу. Точнее, пытаюсь: ноги после бурной ночи слушаются скверно, мостовая скользкая от росы, и первые же шаги едва не валят меня наземь.

Гусь сзади, я слышу хлопанье крыльев и это его шипение, от которого хочется на стену лезть. На стену я и лезу, вернее, на дощатый забор: подпрыгиваю, цепляюсь за верхний край, подтягиваюсь, и в этот самый миг клюв смыкается на штанине пониже колена. Дёргаю ногой, ткань с треском расходится, я переваливаюсь через забор и шлёпаюсь по ту сторону прямиком в лужу.

Сижу в луже, мокрый насквозь. Через щель в досках на меня глядит круглый злой глаз, а потом гусь, очень собой довольный, разворачивается и уходит обратно к поленнице с таким видом, будто только что отстоял от захватчиков родную землю.

Я отдёрнул руку и засмеялся. Не сдержался: громкий смех вырвался сам собой, так что Ася с Андреем разом ко мне обернулись.

— Гусь, — выдавил я и снова рассмеялся. — Человек удирал по улице от гуся. И гусь, что характерно, победил.

Андрей улыбнулся уголком рта. Ася тоже рассмеялась, протягивая руку к другому бутону.

Третий цветок. Я помедлил, потом коснулся.

Полдень, и людная улица ведет к рынку. Я иду по самой её середине, и на мне женское платье. Хотя в этом воспоминании я мужчина.

Чужое платье, ясное дело. Тесное в груди, широкое в бёдрах, и подол путается в ногах при каждом шаге. Корсет затянут чьей-то безжалостной рукой, так что воздух я тяну мелкими глотками, полной грудью не вдохнуть. На голове шляпка, перо с неё лезет прямо в глаз. Туфли малы размера на два, и большого пальца на правой ноге я давно не чувствую.

Сзади бредут трое моих дружков и гогочут так, что чайки срываются с крыш.

— Спинку, спинку держи, барышня! — орёт один. — Кавалеры заглядываются!

Кавалеры и впрямь заглядываются. Толстый лавочник застыл в дверях с кульком в руке, забыв отдать его покупателю. Две тётки у лотка с зеленью переглядываются и крестятся разом. Мальчишка лет шести тычет в меня пальцем и что-то верещит матери, дёргая её за рукав. Откуда-то сбоку заходится лаем пёс, которому моё платье, надо думать, нанесло личное оскорбление.