Все взгляды устремились на меня. Я не собирался разбирать каждый случай, иначе мы и до утра не управимся. Они вполне могут справиться с этим самостоятельно.

Мне надо лишь показать причину конфликта и подтолкнуть к решению. И я начал:

— Подумайте сами. Чужой человек нам безразличен, и это не грех, так уж мы устроены. Что бы с чужим ни сталось, удача ли, беда, нам ни тепло ни холодно: пожалели на минуту либо позавидовали немного, да и забыли. А вот кто нам дорог, того мы принимаем близко к сердцу всего, целиком, и доброе его, и худое. И когда с таким человеком неладно, а мы не можем ни смириться, ни помочь, мы маемся сами, не находим себе места. А намаявшись вдоволь, в конце концов виним его же в том, что нам из-за него больно. Так оно и выходит, у всех без разбору. И стыдного в этом нет. Надо только разглядеть это в себе и вспомнить, с чего всё начиналось. А начиналось с того, что человек этот вам дорог. Иначе не болело бы вовсе.

Они притихли, и тишина теперь стояла другая, не давящая, а слушающая. Алексей не отвёл от меня тяжёлого взгляда, и что-то в его лице нехотя смягчилось, будто он расслышал в моих словах и своё.

Мария тихо шмыгнула носом и отвернулась к окну. Наталья медленно разжала сцепленные руки.

— И ещё одно скажу, начистоту, без утешений. — Я не стал подслащивать. — В тот раз, с дедовым ларцом, у вас всё сладилось за пару встреч. Скоро. В этот раз так не выйдет, и я не хочу, чтоб вы ждали лёгкого и потом руки опустили. Тут придётся стараться, и подолгу. И не раз ещё вы наступите на те же самые грабли, и снова перессоритесь, и решите, что всё впустую. К сожалению, это правда. — Я обвёл их взглядом. — Но если всякий раз, как накатит злость, вы будете помнить одно: что злость эта оттого, что человек вам нужен, и что он на вас злится по той же самой причине, а не оттого, что вас не любит, тогда вы себя вытащите. Не вдруг, не за день и не за месяц. Но вытащите. Одной семьёй вы уже прошли через дедовы условия, через ту первую беду, и вышли из неё. Эта не больше той, просто длиннее. Пройдёте и эту, дайте только срок и не бросайте на полдороге.

Игорь усмехнулся было, привычно, криво, да усмешка не вышла и сползла с лица.

— Теперь о том, что натворила заколка, — сказал я. — И тут, по правде, мои слова уже не помощники. Я вам чужой, со стороны. Отнятое вернуть может только тот, кто близко, и не сразу. Так что давайте хоть начнём сегодня, а дальше уж сами.

Я начал с Натальи.

— У вас, Наталья, та вещь отняла самое нужное: веру, что вы поступили верно и достойно, уйдя от человека, который вас унижал и поднимал на вас руку. Оттого вас и потянуло к нему назад. — Я оглядел остальных. — Не скажет ли кто чего?

Повисло молчание. Потом Мария, не поднимая головы, выговорила:

— Ты правильно сделала, Наташа. Что ушла. Я тогда… неважно, что я тогда. Правильно ты сделала. Слышишь?

Наталья вскинула на мать глаза, удивлённо, будто не сразу поверив. У неё была обида на мать, что та не выслушала, когда она хотела пожаловаться на мужа. Тогда Наталья и пошла к деду, он выслушал. При последнем визите женщина об этом рассказала.

Игорь буркнул с другого края, что да, и нечего тут, и так ясно. Я кивнул и повёл круг дальше.

— Игорь. У вас отняло любовь к вашей девушке, и вы решили, что её и не было. Так вот: она никуда не делась, её только придавили на время. Чувство ваше настоящее, — объяснил я.

— Это так, — тихо сказала Наталья за брата. — Я вас вместе видела. Настоящее.

— Ты, это… прости, сын. — Проговорил Иван Николаевич. — Она просто на мать твою очень похожа, я и психанул… Но девушка она и правда прекрасная, и видно, что любит тебя, и ты ее любил по-настоящему.

— Алексей. У вас отняли ваше дело, и вы решили, что без него вы пустое место. — Я посмотрел на него. — Это не так, и кто-нибудь из родных вам, надеюсь, это скажет.

— Не пустое, — обронил вдруг Иван Николаевич. — Ты, Лёша, сам себя сделал, с нуля, без моей помощи. Это в тебе, не в работе. Работу бросил, а сам-то остался.

— Может я тут немного лишний, но я тоже скажу, — вдруг вклинился Павел. — Не в обиду остальным будет сказано, но Маша много рассказывала про своих детей и с ее рассказов я тебя, Алексей, не только зауважал, еще даже не будучи с тобой знакомым, но и, когда у меня самого были какие-то трудности в работе, часто думал, как бы ты мог поступить на моем месте и что ты бы ни за что не отступил. Так что работа твоя ни капли не бесполезна и сам ты огромный молодец и настоящий мужчина, честное слово.

Алексей глянул на отца, на Павла, и что-то в его тяжёлом лице дрогнуло и не сразу разгладилось.

Дошло до Марии.

— У вас, Мария, заколка вытравила тепло к новому браку, к жизни с Павлом, — сказал я.

Но закончить мысль я не успел. Заговорил Иван Николаевич. Он смотрел в пол, и слова шли тяжело, через силу.

— Это я. — Он сглотнул. — Я её купил, заколку эту. Не думал, что так обернётся, видит бог, не думал. Мы так рассорились в один день, я захотел насолить. Отплатить. И за ссору, и за прошлое. А на толкучке мне подвернулся один, торговец, расхваливал эту вещицу: возьми, говорит, она справедливость восстановит, всё по местам расставит. Я и взял. Он просил немного. И тебе подарил. Сам не понимая толком, что беру и что делаю.

Признание повисло в зале. Мария смотрела на бывшего мужа молча, и в этом молчании копилось всё всякое, готовое прорваться.

Я не дал этому вырваться. Зацепился за другое.

— А каков он был с виду, тот торговец? — спросил я ровно, будто из праздного любопытства.

Иван Николаевич наморщил лоб, припоминая.

— Высокий. Полноватый. Седой, волосы назад зачёсаны, гладко. Нос с горбинкой. И глаза… глаза такие, что потом не забудешь, как ни старайся.

Я слушал молча. Описание было мне знакомо, и знакомо нехорошо. Но виду я не подал, лицом не дрогнул. Вернулся к взаимной поддержке.

Нашлись теплые слова и и для Марии, и для Павла, и для самого Ивана Николаевича. Круг замкнулся.

— Вот и всё, что я могу, — сказал я, разводя руками. — Дальше я вам не нужен. Нужны вы сами, друг другу. Держитесь вместе и постарайтесь, чтоб та самая связь, через которую вас ударил артефакт, вас же и вытянула. Связь у вас крепкая, раз через неё так больно бьёт.

Мария первой пришла в себя настолько, чтоб вспомнить о деле, и полезла было за кошельком.

— Сколько мы вам должны, Пётр Алексеевич? За вчерашнее, за сегодняшнее, за все хлопоты, — спросила она.

— И думать забудьте, — сказал я. — Ничего вы мне не должны. Это я перед вами в долгу.

Мария подняла брови, не поняв.

— У меня, видите ли, благодаря вашим детям теперь в лавке сад, — сказал я. — Хороший сад. Они ко мне приходили, чтобы в саду посидеть пару раз летом, а потом перестали. Но сад-то за мной остался. А за то, чтобы его открыть, ваши дети отказались от трех очень дорогих артефактов. Так что считайте, за мной должок: сад без вас простаивал. Тысяч на девятьсот, почитай, недогостили. — Я позволил себе усмехнуться. — Так что уберите кошелёк, Мария. Долг за сад зачтём, и квиты.

Игорь, коротко хмыкнул, в первый раз за весь вечер.

— А что, — сказала вдруг Наталья, оглядев своих, — вы не против, если мы в этом саду немного побудем? Все. Вместе. Прямо сейчас.

Против никто не оказался. Я кликнул Асю и Сёму, и мы всем гуртом, шумно и неловко, перебрались из зала в сад.

Погода в саду была неизменной вне зависимости от сезона: мягкое, приятное тепло поздней весны и раннего лета, мягкий свет неба без солнца.

Гости, особенно старшее поколение, в саду ни разу не бывавшие, выйдя в него через обычную дверь, примолкли и заозирались: такого они явно не ждали. Сема, как, по большому счету, главный хозяин сада, с учетом того, что возился тут девяносто процентов времени именно он, показал Белозеровым все свои посадки, предложил скушать огурчиков прямо с грядки, прямо при гостях нарвал мяты для чая. А потом, спохватившись, убежал на улицу в кафе по соседству за чашками, потому что на девятерых посуды у нас не было.