Варя вела меня от скульптуры к скульптуре. Объясняла разницу между школами: грозовская тяготела к реализму, столичная к стилизации, южная к экспрессии. У грозовских мастеров каждый мускул на месте, каждая складка кожи видна. У столичных фигура обобщена, очищена до формы. У южных тело искажено намеренно, чтобы передать эмоцию.

Она показывала, как отличить литьё от ручной ковки, как по фактуре поверхности определить инструмент мастера. Мне это было ближе, чем мрамор: ремесленная сторона, работа с металлом, следы рук.

Около бронзовой фигуры борца она остановилась надолго.

— Смотри на мышцы спины. Видишь, как он передал напряжение? Не через выпуклость, а через линию. Контур ведёт от плеча к пояснице одним движением. Одна линия, и ты понимаешь, что человек сейчас сделает рывок.

Я увидел. Одна линия от плеча к пояснице, и действительно: тело борца было как натянутая пружина. Мастер передал движение через неподвижность. Очень интересно и концептуально.

— У тебя глаз мастера, — сказал я.

Варя покачала головой.

— У меня глаз зрителя. Это не одно и то же.

Может быть. А может быть, и нет.

У витрины с бронзовыми миниатюрами Варя схватила меня за руку.

— Идём, вон там есть кое-что, что тебе понравится.

Потащила через зал, между посетителями. Рука у неё была тёплая, пальцы тонкие, хватка уверенная. Не отпускала, пока мы не остановились у скульптуры в дальнем углу.

Механическая птица. Бронза, размах крыльев с ладонь. Каждое перо отлито отдельно и закреплено на шарнире. Крылья были полураскрыты, голова повёрнута вбок, клюв чуть приоткрыт, и казалось, что птица сейчас взлетит.

— Нравится? — спросила Варя.

Мне нравилось. Мастер определенно знал своё дело. Перья были выполнены с точностью, которую я оценил бы профессионально: каждое на своём месте, каждый шарнир подогнан без зазора.

Работа руками, которая говорила о годах практики. Можно было провести пальцем по крылу и почувствовать, как перья чуть сдвигаются, живые в своей механичности.

— Красивая, — сказал я.

— Это Елисеев. Он делает механических животных. Не магических, просто механических. Считает, что магия убивает ремесло. — Варя чуть улыбнулась. — Думала, тебе как мастеру будет интересно.

Она думала обо мне, когда выбирала выставку. Нашла скульптора, который работает с механикой. Привела. Не случайно, не мимоходом. А специально.

Она до сих пор держала мою руку. Или я держал её?

В третьем зале было тише. Здесь было дерево: резные фигуры, маски, рельефы. Свет приглушённый, пахло лаком и стружкой. Посетителей почти не осталось, поскольку уже был вечер, музей скоро закрывался.

Здесь мы замедлились. Разговор стал тише, паузы длиннее. Варя стояла у деревянной фигуры женщины с ребёнком и молчала. Просто смотрела.

Лицо у нее было спокойное, мягкое. Руки сложены перед собой. Свет лампы ложился на скулу и подбородок.

Я стоял рядом. Тоже молчал. Музейная тишина, лёгкий скрип паркета под ногами. Где-то в соседнем зале кто-то негромко смеялся. За окном темнело. Осенний вечер наступал рано.

Варя повернулась ко мне.

— Спасибо, что пришёл, Пётр, — чуть улыбнулась она.

— Мне тоже было хорошо.

Она чуть наклонила голову. Посмотрела на меня так, как раньше смотрела на скульптуры: внимательно, изучающе, запоминая детали.

— Ты другой, — сказала она. — Не как те люди, с которыми я обычно разговариваю. Ты слушаешь. Не перебиваешь, не переводишь на себя. Стоишь и слушаешь, и видно, что тебе на самом деле интересно.

— У меня было много практики.

— Это не практика. Это скорее характер.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что спорить с Варей, когда она решала что-то для себя, явно было бесполезно. Катя была такой же.

Николай нашёл нас в фойе, у выхода. Лицо по-прежнему было закрытое, но я заметил: в глазах что-то изменилось. Не смягчилось, а чуть отпустило. Он провёл два часа один в музее и, кажется, не только ждал. У болотного бегуна задержался на секунду, посмотрел на табличку, прочитал карандашную приписку. Уголок рта дрогнул.

— Нам пора, — сказал он.

Варя кивнула. Повернулась ко мне.

— Спасибо, Пётр.

— Тебе спасибо, — мягко ответил я.

Секунда. Она протянула руку, сжала мою на мгновение. Отпустила. И пошла к выходу. Николай последовал за ней. На пороге он обернулся и кивнул: всё прошло нормально.

Они вышли. Через стекло фойе было видно, как они идут к экипажу: Николай впереди, Варя рядом, чуть отстав. Она оглянулась один раз. Увидела, что я смотрю. Улыбнулась. Они сели в эпипаж, тронулись.

Я вышел на крыльцо. Октябрьский воздух, прохладный, с запахом опавших листьев и каменной сырости. На Большой Морской зажигались фонари, и свет их ложился на мокрую мостовую длинными жёлтыми полосами.

[Красивая девочка, милый. Я старалась вам не мешать, тоже смотрела выставку.]

— Знаю.

[И умная.]

— Тоже знаю.

Я пошёл домой.

Вечером через пару дней, в кабинете я держал камертон в руках, ощущая привычную вибрацию и такое же привычное отсутствие результата. Фонари на набережной горели уже час. На столе стоял остывший кофе, который я забыл выпить.

Положил камертон на стол. Потянулся за чашкой.

[Милый, есть разговор.]

Тон Лады был другим. Таким Лавка говорила о важном.

— Слушаю.

[После последнего расширения второго этажа я накопила достаточно энергии и достигла размера, при котором могу сделать следующий шаг. Могу поднять тебя на первый ранг.]

Отставил чашку.

— Что для этого нужно?

[Сон. Довольно долгий. Я перенаправлю накопленную ману через нашу связь. Твоё тело перестроится: каналы расширятся, резервуар увеличится. Восприятие маны станет тоньше, точнее. Это не быстро. Неделя, возможно чуть меньше.]

— Я буду спать неделю?

[Как и в прошлый раз. Разбудить тебя будет нельзя: процесс перестройки нельзя прерывать, это опасно. Тело будет в полной безопасности, я прослежу за каждой минутой. Но ты будешь отсутствовать.]

Неделя, когда Лавка будет без меня. Но я особо не волновался о быте. Ася справится с продажами и консультациями, Сема поможет с физической частью, Илья, если будет что-то критическое, сможет подсобить с артефактами, к тому же сама Лавка будет бодрствовать им им если что подскажет.

Но неделя без хозяина, когда Виктор методично отрезает ресурсы и наверняка готовит следующий ход? Не особо хорошая идея как будто.

— Это ослабит тебя?

Пауза. Короткая, но заметная. Лавка подбирала слова, что случалось редко.

[Да. Мана, которую я потрачу, откладывает следующее расширение. Но, милый, это нужно нам обоим. Это симбиоз, и, если ты не будешь расти, я тоже не смогу развиваться и рано или поздно упрусь в стену. Например, после того как ты достигнешь первого круга, при достаточном объеме энергии я смогу открыть мастерскую, что сейчас невозможно, сколько ни копи. Так что твой рост это и мой рост.]

Собственная мастерская внутри Лавки. До сих пор я работал в кабинете или библиотеке, на столе, между книгами и чашками. Полноценная мастерская с верстаком, с освещением, с местом для инструментов изменила бы очень многое. Да и в целом, если без моего роста было невозможно открыть комнату с якорем, то не надо было и думать.

— Когда?

[Когда скажешь.]

— Завтра.