— Договорились, — кивнул я.

Он развернулся к двери. На пороге остановился. Не обернулся, но голос стал чуть тише.

— Она изменилась с тех пор, как вы появились. Стала… живее. Злит отца чаще. Спорит больше. — Пауза. — Может, это хорошо. Может, нет. Посмотрим.

Вышел. Колокольчик звякнул.

[Хороший мальчик. Злой, но хороший.]

— Он не мальчик. Ему двадцать пять.

[Для меня все вы мальчики, милый. Даже ты.]

— Я тебя младше всего в два раза. Даже меньше чем в два. А за вычетом двадцати пяти лет, что ты спала, мы и вовсе почти ровесники.

[Ключевое слово: «почти».]

Я подошёл к окну. Николай шёл по набережной к мосту. Широкие плечи, быстрый шаг. Человек, который только что рискнул отношениями с отцом ради сестры, которую не мог защитить иначе. И который не стал объяснять, почему. Потому что объяснения, скорее всего, касались не только сестры.

Через неделю выставка. Через неделю Варя. А я уже жду этого момента.

Тимофей пришёл без предупреждения.

Колокольчик звякнул резче обычного, или мне показалось. Тимофей стоял в дверях, бледный, с пятнами на скулах. Куртка застёгнута криво, верхняя пуговица в петле от средней. Руки сжаты в кулаки.

За спиной, на улице, стояли две сумки и коробка с инструментами.

— Пётр Алексеевич. Простите что так врываюсь, но вы были первым, про кого я подумал. Меня выгнали из мастерской, — с ходу сообщил он.

Я провёл его внутрь, усадил, напоил чаем.

Тимофей рассказал. Утром, в восемь, в мастерскую пришли двое. Спокойные, деловые, в хороших костюмах. Предъявили документы: арендный договор на помещение мастерской Штерна, переоформленный на новых владельцев. Мастерская формально принадлежала Виктору, после смерти Андрея Карловича права перешли к нему, и теперь он распорядился по-своему.

— Сказали: у вас два часа на сборы. Помещение переходит в наше пользование. Документы, говорят, в порядке, можете проверить.

— Проверил? — спросил я.

— Да. Всё законно. Печати, подписи, регистрация, на месте. Не подкопаешься. — Тимофей помолчал. — Вежливые такие были. Это хуже всего. Если бы орали, я бы хоть ответил. А так просто стоишь и понимаешь, что ничего не можешь сделать.

Тимофей говорил ровно, но пальцы на коленях сжимались и разжимались.

— Я шестнадцать лет в этой мастерской. Большую часть жизни. Каждый верстак, каждый инструмент на стене знал по имени. Знал, какая половица скрипит у входа, знал, что окно на втором этаже не закрывается до конца и сквозит зимой. И теперь двое в костюмах пришли и сказали: два часа. — Он, кажется, едва не плакал.

И я вполне мог его понять.

— Что они собираются там делать?

— Магазин какой-то откроют. Или не откроют. Им, по-моему, всё равно. Главное было меня убрать.

Очевидно, это был удар от Виктора, и не по Тимофею. Виктор ударил по мне через Тимофея. И даже плевать что мастерская Штерна была источником артефактов для Лавки. Скорее это была демонстрация его возможностей и того, что ему известно все.

Как он узнал? Это уже было неважно на самом деле. Сейчас главное — помочь Тимофею выпутаться.

— Пойдём, — сказал я. — Покажешь.

Мастерская на Столярной выглядела так же, как в последний мой визит: вывеска «Мастерская Штерна», знакомая дверь и окна. Только дверь была открыта, и внутри хозяйничали чужие.

Действительно, двое. Тот, что повыше, перебирал бумаги за столом Штерна. Пил чай из кружки, которую, вероятно, достал из шкафа Тимофея. Второй стоял у верстака и осматривал станки, постукивая пальцем по корпусу. Оба подняли головы, когда мы вошли.

— Помещение закрыто для посторонних, — сказал тот, что за столом. Вежливо, без нажима. Профессиональная вежливость, такая, к которой не подкопаться.

— Я пришел вместе с Тимофеем Игнатьевичем и хотел бы взглянуть на документы, — обозначил я.

Они переглянулись. Тот, что за столом, пожал плечами, достал папку и протянул.

Прочитал внимательно каждую строчку. Арендный договор, переуступка прав, регистрация в Палате. Каждая бумага с печатью, каждая подпись на месте.

Тимофей был прав: не подкопаешься. Виктор работал чисто, через юристов, через контору. Законно. Безупречно всё оформил.

Вернул папку. Тимофей стоял за моим плечом и смотрел на мастерскую.

— На каком основании выселен прежний арендатор? — уточнил я.

— Прежний арендатор работал по договору с владельцем помещения. Договор не был продлён. Владелец распорядился помещением по своему усмотрению. Всё по закону.

Конечно всё будет по закону.

— Спасибо, — сказал я. Развернулся и вышел. Тимофей пошел за мной.

На улице Тимофей сел прямо на поребрик. Я, немного подумав, сел рядом.

— Мне жаль, что так вышло из-за…

— Не-не-не, — погрозил он мне пальцем. — Даже не думайте. Сотрудничать с вами было моим выбором и не вы отняли у меня мастерскую. Так что забудьте про извинения.

— Хорошо, — кивнул я. — Уже думали, что делать дальше?

— Нет, — вздохнул он. — Какой там…

Тимофей посмотрел на вывеску. «Мастерская Штерна». Буквы потемнели от времени, но читались чётко. Тимофей сидел и смотрел. Молчал. Сумки у ног, коробка рядом. Человек, у которого отобрали не работу, а место в мире.

— Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Есть одно место.

Тимофей оторвал взгляд от вывески. Нахмурился. Но встал и пошёл за мной.

Добравшись до Ремесленной улицы, я спустился по нужным ступенькам к двери, обитой железом постучал.

Грачёв открыл только минут через пять. Видимо, был чем-то занят. Кожаный фартук, очки на лбу, седая борода. Маленький старик с острыми глазами, глубоко посаженными под тяжёлыми бровями. Посмотрел на меня, потом на Тимофея.

— Воронов. Что случилось? — сразу спросил он.

— Захар Осипович, нужна помощь. Это Тимофей. Ученик Андрея Карловича Штерна. Его выселили из мастерской. Я хотел спросить, не нужен ли вам помощник.

Грачёв помолчал. Имя Штерна сработало: старик чуть выпрямился, и взгляд его из настороженного стал внимательным.

— Андрея? — уточнил он.

— Его.

— Вы его знали? — спросил Тимофей.

— Знал, — сказал Грачёв коротко. — Хороших мастеров немного. Мы пересекались на конференциях МОЛОТа, на аукционах, на разных выставках. Однажды он показал артефакт, который я до сих пор помню. Защитный контур в четыре слоя. Никто больше так не делал и я до сих пор не разобрался, как ему это удалось.

Он помолчал. Посмотрел на Тимофея оценивающе. Сверху вниз, снизу вверх. Потом на руки.

— Заходите, — пригласил он.

Внутри мастерская была тесной, заваленной деталями, с верстаком у стены и полками до потолка. Грачёв прошёл к верстаку, достал из ящика заготовку, положил рядом инструменты.

— Покажи, что умеешь. Контур средней сложности. Защитный, стандартная схема. Времени не ограничиваю, — обозначил он.

Тимофей снял куртку. Подошёл к верстаку, осмотрел заготовку, взял инструменты, подтянул на удобное расстояние гравер, связанный проводом с громоздким аппаратом в углу. Руки его вдруг резко перестали дрожать.

За верстаком он был на своём месте. Как рыба в воде, как часовщик за механизмом. Каждый мастер знает это ощущение: мир сужается до заготовки, инструмента и контура, и всё остальное перестаёт существовать.

Работал минут двадцать. Молча, сосредоточенно. Грачёв стоял за плечом, смотрел через очки с маноконтурами. Не комментировал, не подсказывал. Один раз чуть наклонил голову, когда Тимофей выводил замыкающий контур, но ничего не сказал.

Тимофей закончил. Положил инструменты, выключил гравер. Отступил.

Грачёв взял заготовку, повертел, осмотрел через очки. Но даже так я видел, что контур был ровный, аккуратный. Не шедевр, но чистая работа. Без ошибок, без огрехов. Работа человека, который не блистал талантом, но относился к делу серьёзно и честно.