Последствия должны были наступить в два этапа. Апостофин описывал их сухо, как учёный, излагающий теорию. Но теория касалась существа, которое он сам создал и которое жило в стенах вокруг меня, и к которым я не мог относиться без содрогания.

Первый: потеря личности. Память, голос, сознание. Лада перестаёт быть Ладой. Становится просто зданием с магическими свойствами. Стены будут стоять, двери будут открываться, но за ними не будет никого. Ориентировочный срок по оценкам покровителя: около двух с половиной лет с открытия Лавки.

Второй: потеря силы. Расширения начинают схлопываться, магия ослабевает. Срок: после первого этапа, неопределённо. Но к этому моменту это будет уже неважно, потому что Лады не будет.

Но якорь был расположен в глубине, за дверями, которые Лавка ещё не открыла.Чтобы добраться до него, нужно было ещё немало расширений. К том уже знаний для починки у меня тоже не было.

Когда закончил, положил листы на стол. Посмотрел на стену кабинета, куда переместился, осознав важность послания. Стены тихо гудели, как всегда: спокойно, привычно. Тёплое гудение, которое я слышал каждый день и которое означало, что Лавка жива. Что Лада жива.

Что за этой стеной, и за следующей, и за той, что под полом, живёт существо, которое помнит Апостофина, которое радовалось, грустило, веселилось и мыслило.

Осталось два года.

— Лад, — сказал я. — Почему ты молчала о таком?

Пауза. Долгая. Дольше, чем обычно. Стены продолжали гудеть, но в гудении появился оттенок, которого раньше не было. Или которого я раньше не замечал.

[Якорь. Да. Я помню. Вернее, сейчас вспоминаю. После смерти хозяина я забыла об этом. Не специально. Просто… так это работало.]

— Ты забыла о том, что тебя держит.

[Получается, что так.]

Снова тишина. Гудение стен не изменилось, но я слушал его теперь по-другому. Как слушаешь дыхание человека, узнав, что он болен.

— Но сейчас ты знаешь, где он?

[Да. Комната с якорем довольно глубоко, хотя все-таки не так глубоко, как кабинет хозяина. Но мне нужно ещё долго расти, чтобы до неё добраться.]

— Сколько расширений?

[Не знаю точно. Несколько. Каждое требует маны и времени. Но путь есть. Он длинный, но он точно есть.]

— Два года, Лада. Это немного.

[ Достаточно, чтобы найти решение.]

Посмотрел на стену. На потолок. На пол. На всё, что было Лавкой, Ладой, домом.

— Достаточно.

Сказал это вслух, потому что ей нужно было это услышать. И мне нужно было это сказать. Потому что обещания иногда важнее веры.

Вечером я собрал Асю и Сему на кухне. Положил листы на стол. Рассказал всё, без смягчений: якорь, деградация, два этапа, два года. Не стал подбирать слова, не стал готовить к плохим новостям. Они взрослые и заслужили правду как есть.

Ася слушала молча, руки были на столе. Когда я закончил, несколько секунд смотрела на листы, не поднимая глаз. Потом спросила:

— Якорь можно починить?

— Для начала нужно до него добраться. Потом понять, как он устроен. Потом найти знания, которых у меня пока нет, — спокойно ответил я.

— Но возможно?

— Апостофин его создал. Значит, технология существует.

Ася кивнула. Пальцы чуть сжались на столе, но лицо осталось спокойным. Она умела не паниковать. Одно из качеств, за которые я ценил её больше всего. Кулон у горла чуть моргнул, словно откликнулся на волнение, которое она не показывала.

Сема сидел напротив, большой, неподвижный. Молчал. Потом сказал:

— Что нужно делать?

Не «как это возможно», не «что будет, если не получится». Что нужно делать. Практик до мозга костей. За почти полгода в Лавке Сема ни разу не задал вопроса, который не вёл бы к действию.

— Пока то же, что и раньше. Торговля, расширения, мана. Чем быстрее Лавка вырастет, тем быстрее откроется путь к якорю. И мне нужно учиться. Камертон, записи покровителя, всё, что удастся найти, — ответил я.

И Сема кивнул. Встал, поставил чайник на плиту, потом ушел. Ему тоже надо было подумать.

Разговор был закончен. Задача принята. Дальше нас ждала только работа.

Ася осталась сидеть. Смотрела на листы на столе. Провела пальцем по краю, по строчке с выцветшими рыжими чернилами.

— Два года это не мало, — сказала она тихо. — Но и не много.

— Нам хватит.

Она посмотрела на меня. Потом кивнула. Тоже встала и ушла к себе. В дверях обернулась и произнесла:

— Мы справимся, Пётр.

На кухне остались я и запах чая, который Сема заварил, прежде чем уйти к себе. Я выпил чашку. Потом вторую. За окном набережная темнела, фонари зажигались один за другим.

Обычный вечер в Грозове. Обычный чай на обычной кухне. И два года, отсчитывающие секунды где-то в глубине, за дверями, которых ещё нет.

Убрал листы в ящик стола, запер и пошёл спать. Завтра был рабочий день.

Николай приехал через два дня.

Высокий, широкоплечий, короткая стрижка, резкое лицо без улыбки. Кожаная куртка, дорожные сапоги, ещё не вычищенные. Загорелый сильнее, чем в прошлый раз. Видимо, все лето ездил по объектам графа, инспектировал склады и конюшни «Чёрного Льва».

— Здравствуйте. Можно поговорить? — спросил он, как вошел.

— Здравствуйте, Николай. Проходите.

— Наедине, если можно.

Ася за прилавком подняла голову. Посмотрела на Николая, потом на меня. Ушла наверх без слов. Сема последовал за ней. Ася на лестнице бросила через плечо взгляд: любопытный, но не тревожный.

Николай прошёл к прилавку. Не сел. Стоял, руки в карманах куртки. Осмотрел торговый зал коротким взглядом: полки, витрины, Лиза на стене. Лиза смотрела на него внимательно.

— Варя хочет вас видеть, — наконец сказал он.

Прямо, без предисловий. Как его отец. Только отец формулировал запреты, а сын, кажется, формулировал решения.

— Отец запретил ей с вами общаться. Ей тоже устроил выговор. Ну… это очень мягко сказано. Она, разумеется, не послушала, но выйти из дома одной так, чтобы он не узнал, она не может. Анна следит. Прислуга докладывает. Отец контролирует, куда Варя ходит и с кем.

— И вы предлагаете… — начал я.

— Я буду прикрытием. Формально Варя будет со мной. На выставке, на прогулке. Отец не заподозрит: я довольно часто вожу её по городу, когда у меня выдаются свободные дни, это привычно. Если спросит, скажу, что водил сестру в музей или вроде того.

Я молчал. Смотрел на Николая. Лицо жёсткое, как у отца, да и целом они были похожи, но глаза другие. В глазах графа было упрямство. В глазах Николая читалось скорее понимание.

— Почему? — прямо спросил я.

Николай помолчал. Вынул руки из карманов. Скрестил их на груди.

— Потому что она моя сестра. И потому что отец не всегда прав. Очень часто неправ, на самом деле. У нас в семье и так достаточно причин быть несчастным.

Похоже, за его причиной отказа от женитьбы было непросто упрямство.

— Я ценю это, Николай.

— Не цените. Просто не обижайте её. — Посмотрел он на меня. Глаза прямые, без вызова, но и без мягкости. — Если обидите, я знаю, где вы живете.

Сказано он это без угрозы в голосе. Но по тому, как он стоял, по плечам, по скрещённым рукам, было понятно, что он не шутил.

— Понял, — сказал я совершенно серьезно.

Николай кивнул. Расслабился на полтона: плечи чуть опустились, руки вернулись в карманы.

— Есть выставка скульптуры в городском музее. Музей естественной истории, знаете? На Большой Морской. Через неделю. Варя давно хотела сходить, я обещал, что свожу. Приеду с ней. Вы будете там. Случайно.