Не рукой Элины.

Не почерком Ренна.

Старым резким письмом академии, которым здесь вели первые записи много лет назад.

Пепельная память признала живое имя.

Мира медленно выдохнула.

— Вот теперь точно не спать.

Элина смотрела на книги.

Страха не было.

Радости — тоже.

Только ясность, тяжёлая и холодная.

Академия не назвала её королевой. Не объявила спасительницей. Не украсила судьбу чужим венцом.

Она сделала то, чего не смог сделать родной дом.

Записала её живой.

Судебный вызов принесли не гонцы.

Его принесла птица из бумаги.

Она появилась утром в книжной галерее, когда Элина пыталась переписать собственное имя на учебной дощечке без дрожи в пальцах. Ренн сказал, что полезно повторять простые вещи, пока они не перестанут казаться чудом. Мира сказала, что Ренн просто не умеет объяснить заботу нормальными словами. Финн предложил нарисовать вокруг имени мечи, чтобы оно выглядело внушительнее. Ная назвала это глупостью и предложила вместо мечей шипы. Яра молча принесла уголь получше.

Элина уже почти закончила вторую букву, когда в воздухе у потолка зашуршало.

Не крыльями.

Страницей.

Сверху медленно спустился сложенный из белой бумаги журавль. Крылья у него были острые, как края судебной печати. Он сделал круг над столом, избегая протянутой руки Финна, сел перед Элиной и развернулся сам.

Бумага легла на стол идеально ровно.

На ней стояли чёрные строки.

Императорский суд по делам родовой крови вызывает лицо, именующее себя Элиной, без законного дома и фамилии, для рассмотрения обвинений в незаконном присвоении древней пепельной силы, вмешательстве в брачную клятву домов Рэйс и Велран, повреждении родовой защиты дома Рэйс, укрывательстве от законного дознания и подстрекательстве вычеркнутых лиц к нарушению имперского порядка.

Явиться в Судебную палату Белой книги до захода второго дня.

В случае неявки лицо признаётся опасным безымянным источником запрещённой магии.

Ниже стояла печать.

Корона над раскрытой книгой.

А под ней — дополнительная строка, выведенная другим почерком, более тонким и злым:

“Пустое имя не имеет права отказываться от суда.”

Финн первым нарушил тишину:

— Они там все по очереди соревнуются, кто напишет мерзость красивее?

Ная выдернула письмо из-под его носа.

— Не трогай.

— Я не трогаю.

— Ты дышишь на него.

— У меня дыхание исторически важное.

Мира вошла в галерею через минуту. Видимо, судебные бумаги умели портить утро так громко, что лекарка слышала это сквозь стены.

Она прочитала вызов до конца.

Потом ещё раз.

Потом сказала:

— Нет.

Элина не удивилась.

— Вы даже не знаете, что я думаю.

— Знаю. На твоём лице написано: “Я пойду, потому что иначе они назовут всех преступниками”. На лице Артариона будет написано: “Я пойду с ней, хотя мне нельзя подниматься по лестнице без разрешения”. На лице Ренна ничего не будет написано, но он уже мысленно расставляет людей по улицам. Поэтому отвечаю сразу всем: нет.

Ренн появился у входа в галерею почти одновременно с её словами.

— Поздно.

Мира закрыла глаза.

— Конечно.

Артарион пришёл последним.

Не потому что не спешил. Потому что после ранения и отклика проклятия каждое движение стало для него отдельной сделкой с телом. Он больше не скрывал боль полностью — не из желания быть честным, скорее потому что Элина научилась замечать слишком многое. Когда он поднимался по лестнице, левая рука на миг легла на стену. Мира увидела, но промолчала. Элина тоже.

Он взял вызов и прочитал стоя.

Лицо его постепенно становилось темнее.

— Они хотят сделать процесс публичным.

— Почему? — спросила Яра.

Её хрипловатый голос звучал тихо, но в галерее все услышали.

— Чтобы показать, что Пепельная память — не право, а преступление, — сказал Ренн. — Если Элину осудят как опасное безымянное лицо, любого вычеркнутого, кто связан с академией, можно будет объявить таким же.

Ная сжала посох.

— Пусть попробуют.

— Попробуют, — сказала Мира. — И будут очень вежливыми, пока надевают цепи. Это у них любимое.

Элина смотрела на последнюю строку.

Пустое имя не имеет права отказываться от суда.

Её уже называли бывшей дочерью. Преступницей. Остатком линии. Сосудом. Девушкой без дара. Девушкой без будущего.

Теперь — пустым именем.

Злость пришла не сразу. Сначала — усталость. Тяжёлая, костная. От чужой настойчивости. От того, что они всё ещё пытались объяснить ей, кем она является, будто её собственное “Элина” было детской ошибкой на полях их большой книги.

Потом усталость стала твёрже.

— Я пойду, — сказала она.

Мира швырнула взгляд на Артариона.

— Даже не смей соглашаться.

Артарион не отвёл глаз от письма.

— Я не собирался.

Элина повернулась к нему.

— Что?

— Ты не пойдёшь.

В галерее стало тихо.

Финн медленно спрятался за Наю, явно желая видеть спор, но не быть в первой линии возможного пожара.

Элина подошла к Артариону.

— Простите, мне показалось, вы снова забыли, как звучит просьба.

— Это не просьба.

— Тогда вы выбрали плохой день, чтобы нарушить сразу несколько условий.

Он сложил вызов.

— Я говорю не как твой защитник и не как человек, который заключил с тобой сделку. Я говорю как тот, кто знает судебную палату. Это не суд. Это подготовленная ловушка с печатью закона. Ты войдёшь туда как “лицо без дома”, а выйдешь либо в цепях, либо не выйдешь.

— Если я не войду, они объявят меня опасной без суда.

— Пусть.

— Нет.

— Элина.

— Нет, Артарион. Не “пусть”. Они не только меня объявят опасной. Они назовут Пепельную академию гнездом запрещённой магии. Назовут детей угрозой. Назовут каждого, кто написал имя на стене, нарушителем порядка. И у них будет красивая бумага, где сказано, что я даже не явилась.

— Бумага не стоит твоей жизни.

— Для людей, которые правят бумагой, стоит.

Он сжал вызов в руке, и край бумаги потемнел от жара.

— Я не позволю им забрать тебя.

Слова были неправильные.

Не по сути. По форме.

Элина увидела, как он понял это почти в ту же секунду. Но было поздно.

— Не позволите? — спросила она.

Мира тихо сказала:

— Ох, дурная голова.

Артарион устало провёл рукой по лицу.

— Я сказал не так.

— Нет. Вы сказали очень честно. Просто опять поставили себя между мной и решением.

— Потому что решение ведёт к клетке.

— Тогда помогите мне войти туда так, чтобы клетка оказалась слишком тесной для их закона.

Ренн едва заметно поднял бровь.

Мира посмотрела на Элину с раздражённым уважением.

Артарион молчал.

Элина продолжила:

— Я не пойду туда одна. Не пойду как жертва. Не пойду оправдываться. Я пойду как человек, которого вызвали на суд, потому что он больше не помещается в их книгах.

— Судебная палата не признаёт человека без дома.

— Тогда пусть объяснят это при всех.

— Они объяснят.

— А я отвечу.

Он посмотрел на неё долго.

— Ты не готова.

— Да.

Этот ответ сбил его.

— Что?

— Я не готова. Я боюсь. Я плохо понимаю силу. У меня в крови ещё сидят травы Селесты, а в голове слишком много чужих следов. Но если ждать, пока я стану удобной для собственной храбрости, они успеют закончить с Лиорой, с вами и с академией.

Ная тихо сказала:

— Я пойду с ней.

— Нет, — одновременно произнесли Ренн, Мира и Артарион.

Ная вздёрнула подбородок.

— Я не спрашивала.

— Вот это уже влияние Элины, — пробормотал Финн. — Заразное.

Яра шагнула вперёд.

— Пойдёт не Ная. Пойдёт свидетельство академии.

Ренн повернулся к ней.

— Что ты имеешь в виду?

Яра коснулась своей повязки на шее.