Сеть погасла.

Не вся сразу. Сначала в коридоре. Потом за дверью комнаты Марты. Потом дальше, по стенам, уходя в глубину дома, как тухнущие свечи после плохой молитвы.

Ренн не стал ждать.

Он ударил первого стражника рукоятью меча в висок, второго сбил плечом в стену. Артарион, всё ещё поддерживая Элину, перехватил руку третьего, вывернул оружие и оттолкнул его так, что тот рухнул на колени, хватая воздух.

Селеста отступила в тень коридора.

— Это ещё не конец, Элина.

Элина попыталась ответить, но горечь снова поднялась к горлу. Она пошатнулась.

Артарион крепче удержал её.

— Уходим.

— Письмо...

— У тебя.

Она не сразу поняла, что всё ещё держит его.

Севериан стоял у стены. Не двигался. Не пытался остановить их. Не пытался помочь Селесте. Смотрел на Элину так, будто впервые видел не дочь, не ошибку, не угрозу дому, а итог каждого своего молчания.

Она остановилась перед ним.

Артарион хотел сказать что-то, но промолчал.

Элина подняла голову. Травы в крови мешали говорить, но этот разговор она не могла отложить.

— Вы любили меня? — спросила она.

Севериан вздрогнул.

Селеста в конце коридора тихо рассмеялась.

Но Элина смотрела только на отца.

— Хоть когда-нибудь?

Он открыл рот.

Закрыл.

В его глазах мелькнуло столько невысказанного, что когда-то прежняя Элина, возможно, ухватилась бы за это как за доказательство. Она бы решила: он просто не умеет, ему трудно, он боится, но где-то там, под камнем, любовь есть.

Сегодня ей нужны были не намёки.

Не глубины.

Не молчание, которое ребёнок должен сам переводить в нежность.

— Я пытался сделать тебя безопасной, — сказал Севериан.

Элина кивнула.

Медленно.

Будто он ответил именно так, как должен был, чтобы окончательно закрыть последнюю дверь.

— Тогда прощайте, лорд Рэйс.

Не отец.

Он услышал.

Лицо его стало пустым.

Не злым. Не холодным.

Пустым — как дом, в котором наконец погасли все окна.

Элина развернулась и пошла к выходу, опираясь на Артариона. Ренн шёл первым, проверяя каждый поворот. За спиной оставались комната Марты, отец, Селеста, стражники на полу, погасшая родовая сеть и дом, который больше не имел права называть её своей.

У садовой калитки Элина почти упала.

Артарион поднял её на руки без вопроса.

На этот раз она не сказала “не трогайте”.

Сил не было.

Да и, возможно, впервые прикосновение не забирало у неё выбор, а несло туда, где она ещё могла его сделать.

За спиной, из глубины дома Рэйс, донёсся звон разбитого стекла.

Селеста злилась.

Хорошо.

Уже в экипаже, когда Ренн захлопнул дверцу, а кони рванули к переулку красильщиков, Элина разжала пальцы и посмотрела на письмо матери.

Чернила не пострадали.

Но под последней строкой, там, где раньше была пустая бумага, проступили ещё несколько слов. Не свежие, не новые. Просто спрятанные до тех пор, пока дочь не перестанет быть дочерью дома Рэйс.

“Если Севериан выберет тишину, не оставайся рядом, чтобы согревать её собой.”

Элина смотрела на строку долго.

Потом закрыла глаза.

И впервые не стала придумывать отцу оправданий.

Мира встретила их у ворот с миской соли в одной руке и ножницами в другой.

— Кто отравлен? — спросила она вместо приветствия.

Экипаж ещё не остановился до конца. Ренн спрыгнул первым, открыл дверцу, и холодный воздух ворвался внутрь вместе с шумом двора. Элина попыталась выйти сама, но ноги не приняли её вес. Пол кареты наклонился, каменные стены крепости поплыли в сторону, и она ухватилась за край сиденья.

Артарион подхватил её раньше, чем она успела упасть.

— Я могу идти, — сказала она.

Голос прозвучал так, будто принадлежал кому-то, кто давно не ел и ещё дольше не спал.

— Можешь, — ответил Артарион. — Но плохо.

Он вынес её из экипажа.

На дворе пахло снегом, лошадьми, дымом из кухонных труб и Мириной злостью. Злость Мира носила с собой почти как лекарственный мешочек: запах резкий, действие мгновенное.

— Я спрашивала, кто отравлен, — сказала она.

— Я, — ответила Элина.

— Разумеется. Ты у нас сегодня собираешь всё редкое, опасное и дурно пахнущее.

Мира поднесла к её лицу маленькую тряпицу, пропитанную чем-то кислым. Элина вдохнула и закашлялась. Мир стал чуть чётче.

— Чем?

— Травы Селесты. Те, которыми она подавляла дар.

Мира перестала ругаться глазами.

Это оказалось страшнее обычной ругани.

— В лазарет. Сейчас.

— Сначала письмо, — сказала Элина.

— Сначала ты перестанешь выглядеть как недоваренная свеча.

— Письмо матери у меня.

Она сама удивилась, как цепко держит свиток. Пальцы онемели, ногти впились в бумагу, но письмо не помялось. Артарион осторожно опустил её на ноги, всё ещё поддерживая за спину. Она протянула свиток Мире.

— Спрячьте. Не в моей комнате. Не у Артариона. У себя.

Лекарка посмотрела на бумагу и, не задавая вопросов, взяла её двумя пальцами.

— Кто уже читал?

— Я. Артарион.

— Сколько опасного?

— Всё.

— Прекрасно. Люблю короткие диагнозы.

Мира сунула свиток в кожаную трубку у пояса и повернулась к Артариону.

— А ты?

— Что я?

— Не делай это лицо. Оно у тебя для глупых солдат и зеркала. Я спрашиваю о метке.

Ренн закрыл дверцу экипажа.

— В доме Рэйс была родовая сеть. Она зацепила его клятву.

— Насколько? — спросила Мира.

Артарион ответил не сразу.

Элина повернула голову.

— Насколько?

Он посмотрел на неё.

Вчера, возможно, он снова сказал бы “терпимо”. Сегодня после нарушенного условия уже не мог.

— Сильно.

— Рубаху снять, — сказала Мира.

— Во дворе?

— Можешь в лазарете. Можешь здесь. Я не стесняюсь, а у двора давно нет невинности.

Артарион не двинулся.

И тогда Элина увидела то, чего не замечала в экипаже: он держался прямо слишком старательно. Плечи неподвижны. Дыхание ровное, но неглубокое. Правая рука, та, что поддерживала её, теперь была сжата в кулак так крепко, что побелели костяшки.

— Вы опять молчали, — сказала она.

— Нет. Я сказал, что сильно.

— Когда мы уже приехали.

— В дороге твоя отрава была важнее.

— Не вам решать, чья смерть важнее в текущую минуту.

Мира подняла палец.

— Вот. Вот это мне нравится. Продолжай, но после того как я вытащу из тебя Селестину гадость.

Артарион сделал шаг к лазарету.

И остановился.

Не резко. Без красивого падения. Просто тело на мгновение отказалось выполнять его волю. Колено дрогнуло. Он удержался, поставив руку на борт экипажа, и этого хватило, чтобы весь двор изменился.

Гарт перестал ругаться у кухни.

Томас, державший своего хорька под мышкой, замер с открытым ртом.

Ренн оказался возле Артариона сразу.

— Милорд.

— Не надо.

— Надо, — сказала Мира.

Элина хотела подойти, но земля под ногами неприятно качнулась. Мирин кислый запах уже не помогал. Горечь Селесты возвращалась волнами: в горло, в виски, в пальцы. Всё казалось покрытым тонкой зелёной плёнкой.

Артарион всё-таки оттолкнулся от экипажа и пошёл сам.

Три шага.

Четвёртый.

На пятом ворота крепости ударили тревожным колоколом.

Один раз.

Не учебный сигнал. Не приезд гостей.

Опасность у стены.

Ренн развернулся к башне.

— Откуда?

Лучник сверху крикнул:

— Северный склон! Люди в сером! Без гербов!

Мира выругалась.

— Сейчас? Конечно сейчас. У злодеев тоже есть талант выбирать самую неудобную минуту.

Артарион выпрямился.

Боль исчезла с его лица так быстро, что Элина поняла: не исчезла. Он просто закрыл её там, куда никто не мог дотянуться без ножа.

— Сколько? — спросил он.

— Не меньше двадцати!