Ренн уже отдавал приказы:

— Лучники на стену. Дети в нижний зал. Гарт, кухню закрыть. Тиссу к западной лестнице. Никого во двор без оружия.

Двор задвигался мгновенно. Не паникой — порядком. Люди, которые ещё час назад чистили морковь, латали ремни и спорили с хорьком, вдруг стали частью крепости. Двери закрывались. Луки поднимались. Короткие фразы летели через двор, и каждая знала своё место.

Элина попыталась шагнуть к лазарету.

Мира схватила её за плечо.

— Ты со мной.

— Нет.

— Да. С тобой в крови трава, которая глушит дар и может остановить дыхание, если решит завершить работу красиво.

— Они пришли за мной.

— И это значит, что надо облегчить им задачу, рухнув посреди двора?

Элина обернулась к воротам.

Северный склон поднимался за крепостью острым каменным плечом. Оттуда к стене спускались фигуры в серых плащах. Они двигались не строем, но слишком слаженно для разбойников. Без знамён. Без криков. Лица скрыты капюшонами. На руках — короткие арбалеты и тонкие клинки.

Орден.

Не имперские гонцы, не дворцовые советники, не вежливые родственники с приглашениями.

Те, кто приходил, когда бумага и улыбки не справлялись.

— Мира, уведи её, — сказал Артарион.

Элина резко повернулась.

— Я не уйду в лазарет, пока они ломают ворота из-за меня.

— Они ломают ворота не из-за тебя, — сказал Артарион. — А из-за того, что такие люди привыкли брать.

— Не украшайте.

— Я не украшаю. Ты не причина их зла. Ты причина их спешки.

Первый арбалетный болт ударил в камень у ворот и рассыпался чёрными искрами.

Не обычный.

Ренн крикнул:

— Печати!

На стене одновременно хлопнули три щита. Пепельные воины опустили перед воротами тяжёлые металлические пластины. По ним прошла тусклая красная волна. Следующий болт попал в защиту, зашипел и осыпался пеплом.

Элина вздрогнула от этого слова в мыслях и тут же разозлилась на себя. Пепел был просто остатком сгоревшей магии. Ничего больше.

Артарион шагнул к центру двора.

— Внутрь, — сказал он Элине.

— Просьба?

Он повернул голову.

На миг в его взгляде вспыхнуло раздражение, живое и острое.

— Да. Очень настойчивая просьба.

— Не принимается.

Мира схватила её за запястье.

— Моя принимается за двоих.

Элина хотела вырваться, но в этот момент один из серых на склоне поднял руку. Между его пальцами мелькнула тонкая цепочка. На ней висел знак закрытого глаза.

Металл вспыхнул белым.

И все дощечки с именами на дверях внутреннего двора одновременно затрещали.

Элина услышала не голоса.

Она услышала звук дерева.

Сухой, болезненный, как если бы по живой коре провели ножом. Дощечка у двери лазарета, где было выведено имя Миры, раскололась поперёк. На двери нижнего зала, куда уводили детей, табличка с именами задымилась по краям. У арки кухни потемнела доска Гарта.

Орден бил не по стенам.

По именам.

— Нет, — сказала Элина.

Мира тоже увидела.

— Проклятые чистокровные ублюдки.

Томас стоял у бочки, прижимая хорька к груди. На его маленькой дощечке у боковой двери углём было написано его имя и примечание: “Не любит гром”. Сейчас слово “Томас” темнело, буквы скукоживались, будто их выжигали из дерева.

Мальчик смотрел на табличку, не понимая, почему ему страшно.

Элина вырвалась.

На этот раз Мира не удержала — или отпустила сама.

— Элина!

Она бросилась не к воротам. К двери нижнего зала. К дощечке Томаса. Каждый шаг отдавался в голове тяжёлым стуком. Трава Селесты всё ещё работала, но злость оказалась грубее лекарства.

Она схватила дощечку руками.

Дерево было горячим.

Не говорило. Не просило. Просто теряло написанное на себе имя под чужой печатью. Угольные буквы расползались, словно мокли под дождём.

Элина прижала большой палец к первой букве.

— Томас, — сказала она.

Буква остановилась.

Боль прошла по ладони. Тонкая, режущая. Пепельная память откликнулась не на смерть, не на старый мост, не на письмо матери. На свежую попытку вычеркнуть живого ребёнка из места, где его наконец назвали по имени.

— Томас, — повторила она громче.

Вторая буква перестала темнеть.

У ворот ударил новый болт. Защитная пластина треснула.

Ренн крикнул что-то лучникам. Мира подбежала к Элине, но не стала оттаскивать. Только схватила её за плечо, удерживая на ногах.

— Что ты делаешь?

— Не даю им забрать имя.

— Ты можешь?

— Не знаю.

— Ненавижу этот ответ.

Элина провела пальцем по слову до конца.

Томас.

Под ногтем выступила кровь. Уголь впитался в кожу. Деревянная табличка перестала дымиться.

Мальчик, стоявший рядом, вдруг всхлипнул.

— Я тут, — сказал он. — Я же тут.

Элина повернулась к нему.

— Да. Ты тут.

На стенах снова сверкнула белая печать Ордена.

На этот раз дощечки затрещали сразу десятками.

Имена на дверях, на сундуках, у спальных ниш, у лазарета, на маленьких табличках возле детских крючков. Всё, что Пепельная крепость писала, чтобы человек начинался не с чужого приговора, оказалось мишенью.

Элина поняла, что не успеет.

У неё не хватит рук, чтобы удержать каждое имя.

Артарион тоже понял.

Он стоял в центре двора, и вокруг него уже поднимался жар. Не огонь костра. Не свет брачной галереи. Чёрно-красный воздух, густой, как раскалённый металл. Его человеческий облик начал темнеть по краям: тень крыльев легла на снег, руки стали будто больше, резче, пальцы чуть выгнулись, как когти, хотя кожа ещё оставалась человеческой.

Мира побледнела.

— Нет, — сказала она.

Артарион её не услышал или сделал вид.

Серые фигуры Ордена уже спускались к стене. Пять человек у ворот били по защитным пластинам короткими клинками с белыми насечками. Остальные держали раскрытые знаки закрытого глаза, направленные на двор. Они не пытались просто ворваться.

Они стирали имена.

И каждый раз, когда буква темнела на дощечке, кто-то из людей крепости вздрагивал: ребёнок, старик, воин, женщина у колодца. Не умирал. Не падал. Но словно на миг терял опору под собой.

Потому что здесь имя было не украшением.

Здесь оно было домом.

Артарион снял с шеи тонкую цепь с тёмным камнем. Ренн увидел и резко крикнул:

— Не надо!

Артарион разорвал цепь.

Камень упал в снег и раскололся.

То, что держало его силу сжатой, исчезло.

Двор накрыло жаром.

Элина успела только прижать Томаса к себе, закрыв его плечом, хотя понимала, что от драконьей силы её тело не защита. Мира схватила их обоих и потянула к стене.

Артарион шагнул к воротам.

Теперь за его спиной действительно раскрылись крылья — не плоть ещё, а тёмная проекция, рваная, огромная, с красными прожилками. Камень под его ногами почернел. Снег не таял водой; он сразу становился паром.

— Опустите глаза! — крикнул Ренн.

Элина не опустила.

Она видела, как Артарион поднял руку. Видела, как у горла под воротом вспыхнула смертельная метка. Видела, как тёмная трещина на его груди на миг проступила даже сквозь ткань, словно проклятие тоже проснулось от выпущенной силы.

Он ударил не огнём.

Пепельный дракон не жёг красиво.

Из его ладони вышла волна чёрного жара. Она ударила в ворота, прошла сквозь защитные пластины и распласталась по северному склону. Серые люди Ордена попытались поднять свои знаки, но белые круги закрытых глаз почернели по краям. Не загорелись. Обуглились изнутри.

Первый нападающий упал, хватаясь за руку.

Второй отступил.

Третий попытался запустить новый болт, но арбалет в его руках рассыпался на части, будто все деревянные детали разом вспомнили, что когда-то были сухой веткой.

На дощечках во дворе буквы перестали темнеть.

Люди крепости выдохнули.

Но Артарион не остановился.

И вот тут Элина испугалась по-настоящему.

Не за себя.