За него.

Его лицо стало чужим от боли. Не жестоким, не звериным — слишком пустым. Как у человека, который отдал телу приказ стоять и больше не вмешивается в то, какую цену оно платит.

— Артарион! — крикнула она.

Он не повернулся.

Чёрный жар поднялся выше. На стенах застонал металл. Серые фигуры начали отступать, но один из них, высокий, с белой повязкой на лице, остался стоять. Он поднял обе руки, и в воздухе перед ним раскрылся знак Ордена — закрытый глаз, большой, как щит.

На этот раз глаз был направлен не на дощечки.

На Элину.

Белая линия ударила через двор.

Артарион оказался перед ней раньше света.

Он не успел поставить щит.

Принял удар грудью.

Звук был коротким.

Не взрыв. Не гром. Что-то хуже: сухой треск, будто внутри живого дерева разом лопнула сердцевина.

Артариона отбросило на три шага.

Он удержался.

Ещё мгновение стоял.

Потом его колени ударились о камень.

Двор замер.

Даже Орден на склоне будто на миг не поверил, что Пепельный дракон упал.

Элина вырвалась из рук Миры и бросилась к нему.

— Назад! — крикнул Ренн.

Но уже было поздно.

Она подбежала к Артариону и остановилась в шаге.

Он стоял на коленях, упираясь одной рукой в камень. Второй держался за грудь. Между пальцами просачивался не кровь — красноватый жар. Ткань камзола у воротника прогорела, и Элина увидела метку.

Трещина дошла ниже.

Намного ниже.

Почти до сердца.

— Нет, — сказала она.

Слово получилось пустым.

Артарион поднял голову.

Его глаза были серыми, но в глубине стоял драконий жар. Он попытался встать. Не смог. Зубы сжались так сильно, что на щеке выступила жила.

— Уйди в лазарет, — выговорил он.

Элина опустилась перед ним на колени.

— Замолчите.

— Элина.

— Я сказала — замолчите.

На этот раз он действительно замолчал.

Ренн уже командовал защитой. Лучники били по склону. Пепельные воины открыли боковую калитку и пошли в контратаку коротким строем. Мира была рядом через несколько секунд, с сумкой в руках и лицом человека, который сейчас будет спасать и ругаться одновременно.

— Не трогай метку, — сказала она Элине.

— Я не трогаю.

— И правильно. Ещё одной трагедии мне сегодня не хватает только для украшения.

Артарион хрипло вдохнул.

Метка на его груди дёрнулась.

Элина увидела, как чёрно-красная трещина на мгновение вытянулась ещё тоньше, ближе к сердцу. Это было не движение кожи. Это было движение приговора.

Белая линия Ордена снова собиралась у склонов.

Высокий человек с повязкой не отступал.

Он готовил второй удар.

Элина повернулась к дощечке Томаса у двери. Имя было спасено. Но вокруг буквы остался чёрный обод. Не стёрто, но ранено.

Она поняла: Орден использует один и тот же принцип. Вычеркнуть имя. Найти слабое место. Ударить туда, где человек связан с памятью о себе.

У Артариона такое место было не на двери.

На проклятой клятве.

— Его удар держится на имени? — спросила она.

Мира на миг подняла глаза.

— Чьём?

— Не знаю. На чём держится его проклятие?

— Потом!

— Сейчас!

Мира прижала ладонь к груди Артариона, не к метке, рядом, и выругалась.

— На старой клятве крови. На обвинении. На имени его брата, если верить тому, что вы привезли из дома Рэйс. Но я не знаю, как это связано с ударом Ордена!

Элина посмотрела на Артариона.

Он едва держался в сознании.

— Имя брата, — сказала она. — Как его звали?

Артарион резко поднял взгляд.

— Нет.

— Как?

— Не используй.

— Они уже используют.

Он сжал её запястье, забыв спросить. Но хватка была слабой. От этого стало страшнее, чем если бы он удерживал её силой.

— Нельзя, — сказал он. — Его имя... связано с клятвой.

— Именно поэтому.

— Элина.

— Вы хотите умереть так, чтобы никого не обременить? Не получится. Мне уже неудобно.

Он попытался усмехнуться. Не смог.

— Каэл, — сказал он почти беззвучно. — Его звали Каэл Морвэйн.

Имя легло между ними тяжело.

Не как магический ключ.

Как память человека, которого семь лет называли причиной чужого позора.

Второй белый удар сорвался со склона.

Элина не успела подумать.

Она положила ладонь на камень двора, туда, где от силы Артариона остался тёмный след.

— Каэл Морвэйн, — сказала она.

Мира резко схватила её за плечо.

— Ты не знаешь, что делаешь!

— Знаю. Называю мёртвого правильно.

Белая линия ударила.

Но не дошла до Артариона.

На камне перед Элиной проступил тёмный отпечаток крыла. Не рисунок. След жара, оставшийся от выпущенной силы. Когда она произнесла имя, след стал глубже, будто в камне открылась давно забитая трещина. Белый удар Ордена вошёл в этот след и рассыпался на мелкие искры.

Не исчез без цены.

Элина почувствовала, как у неё из носа пошла кровь.

Мира выругалась так страшно, что Томас за стеной, наверное, узнал новые стороны языка.

— Достаточно!

Но на склоне высокий человек с повязкой отступил.

Ренн увидел и отдал приказ. Пепельные воины ударили с двух сторон. Лучники со стены послали стрелы не в людей, а в их знаки. Один за другим белые глаза гасли, чернели, падали в снег.

Орден не побежал.

Отступил.

Организованно.

Именно это обещало, что вернутся.

Когда последний серый плащ исчез за северными камнями, двор крепости ещё долго не двигался.

Потом всё началось разом.

Кто-то крикнул, что двое ранены у ворот. Мира приказала нести их в лазарет и одновременно не сметь трогать Артариона без неё. Ренн отправил всадников проверить склон. Томас плакал над своей дощечкой и уверял хорька, что тот тоже не стёрся, хотя у хорька никакой дощечки не было.

Артарион всё ещё стоял на коленях.

Элина сидела перед ним на камне, прижимая ладонь к носу. Кровь капала на платье Тиссы. На пепельно-серой ткани она казалась почти чёрной.

— Она меня убьёт, — сказала Элина.

Мира подумала, что это о ней.

— Кто?

— Тисса. За платье.

Артарион всё-таки усмехнулся.

И тут же согнулся от боли.

Мира поймала его за плечо.

— В лазарет. Сейчас. И если кто-нибудь скажет “я могу идти”, я лично добью.

На этот раз Артарион не сказал.

Это оказалось самым страшным.

Лазарет не вместил всех.

Двух раненых уложили на столы в соседней комнате. Одного воина перевязывала Тисса, которая ругалась на кровь с таким видом, будто это оскорбление ткани. Ренн ушёл к северной стене, но оставил у дверей двух людей. Томаса отослали вниз вместе с другими детьми. Он не хотел уходить, пока Элина не пообещала, что его дощечку снимут, почистят и перепишут заново.

— С большой буквы? — спросил он сквозь слёзы.

— С огромной, — сказала она.

Теперь она сидела у стены в лазарете, пока Мира работала с Артарионом.

Его уложили на узкую койку. Камзол разрезали. Тисса всё-таки увидела и сказала только:

— Лучше камзол, чем грудь.

Потом ушла за чистой тканью, не желая показывать, что у неё дрожат руки.

Метка Артариона была открыта.

Элина раньше видела её. Но тогда это была трещина, страшная и всё же ограниченная. Сейчас она стала сетью. Чёрно-красная линия шла от ключицы вниз, огибала ребро, тянулась к сердцу и уже касалась его края тонким раскалённым остриём.

Мира не шутила.

Совсем.

Она смешивала что-то в миске, резала корень, прикладывала к коже влажные полосы, меняла их, когда те темнели. Артарион лежал молча. Слишком молча. Только пальцы иногда сжимали край простыни.

— Скажите, что нужно делать, — сказала Элина.

— Сидеть и не падать, — ответила Мира.

— Я серьёзно.

— Я тоже. У тебя в крови травы Селесты, магический откат после имени Каэла и носовое кровотечение. Ты сейчас полезна как человек, который не добавляет мне ещё одну койку.