Яра опустила руку от шеи.

— Ты услышала?

— Нет. Поняла.

Ренн кивнул.

— Хорошо.

— Правда?

— Да. Не войти туда, куда нельзя, важнее, чем войти туда, куда можно.

Элина перешла к подставке Миры.

— О, только попробуй узнать, где я прячу лучший мёд, — сказала Мира.

— Теперь я точно попробую.

— Я знала, что плохо на тебя влияю.

— Мира.

Имя оказалось крепким, как сухая ветка, которую трудно сломать. Оно пахло травами, железом, чистой тканью и такой усталостью, которую человек не показывает больным, потому что больные и без того чувствуют себя виноватыми. Элина не стала идти дальше.

— Вы очень устали, — сказала она.

Мира раздражённо поправила рукав.

— Это не тайна, а возраст.

— И всё равно.

— Не лечи лекарку. Плохая примета.

Ренн.

Его имя стояло на дощечке без пояснений. Просто Ренн. Буквы ровные, сдержанные. Элина произнесла — и почувствовала пустое место после фамилии. Не рану уже, а пространство, которое человек сам не спешил заполнять. Ренн смотрел на неё спокойно.

— Вы не решили, кем быть, — сказала она.

— Решил.

— Нет. Вы решили, кем не быть.

Он чуть наклонил голову.

— Достаточно на сегодня.

— Для имени или для меня?

— Для обоих.

Она приняла.

Потом подошла к дощечке Артариона.

В зале сразу изменилась тишина.

Мира напряглась. Ренн сделал шаг ближе. Ная перестала переминаться с ноги на ногу. Финн наконец перестал что-то вертеть в пальцах. Яра подняла голову.

Артарион стоял у стены.

— Не надо, — сказал он.

— Почему?

— Моё имя связано с проклятием.

— Я не буду тянуть след.

— Даже просто назвать может быть опасно.

— Для кого?

Он не ответил.

Элина посмотрела на дощечку.

Артарион.

Имя было выведено старым резцом, не углём. Буквы глубокие, почти строгие. Не Ренн писал. Не Мира. Возможно, сам Артарион. Возможно, кто-то давно, когда Пепельная академия только начиналась и каждое имя здесь было вызовом миру.

— Известная цена, — сказала Элина.

Он вздохнул.

— Для тебя: откат, если имя потянет к клятве. Для меня: боль, усиление метки. Для зала: неизвестно.

— Неизвестное названо.

— Элина.

— Я не полезу глубже. Просто имя.

— Это не урок, который нужно проходить сегодня.

— Нет. Это граница, которую нужно обозначить сегодня.

Она не ждала согласия. Но и не произнесла сразу. Дала ему время сказать “нет” так, чтобы это было не страхом за неё, а его волей.

Он молчал.

Она поняла: запрещать не будет.

Элина посмотрела на дощечку.

— Артарион.

Сначала ничего не произошло.

Потом в груди у неё стало тесно — не от его боли, не от проклятия. От тяжести имени, которое слишком долго носило чужую историю. Предатель. Братоубийца. Обречённый. Морвэйн. Пепельный.

Все эти слова будто лежали поверх настоящего имени слоями грязной ткани.

Элина не тронула их.

Она просто повторила:

— Артарион.

На дощечке едва заметно потемнел край буквы “А”.

Артарион резко вдохнул.

Мира шагнула к нему, но он поднял руку.

— Стой.

Элина уже собиралась отступить, когда поняла: темнеет не буква.

На дереве под именем проступала тонкая линия.

Не черта отречения.

Трещина.

Такая же, как на его груди.

Она сразу отошла.

— Достаточно.

Мира уже была у Артариона. Он держался прямо, но на лбу выступила испарина.

— Я сказала, достаточно, — повторила Элина, хотя теперь говорила скорее себе.

Ренн подошёл к дощечке и накрыл её тканью.

— Хорошее решение.

— Запоздалое.

— Но своё.

Оставалась последняя подставка.

Элина.

Она подошла к ней медленно.

После имени Артариона руки дрожали. Не сильно, но достаточно, чтобы заметила Мира. Лекарка уже открыла рот, но Яра тихо сказала:

— Пусть закончит.

Мира удивлённо посмотрела на неё.

Яра не отвела глаз.

— Своё имя надо назвать самой. Иначе весь урок зря.

Элина посмотрела на дощечку.

Элина.

Сама решит, что дальше.

Дерево пахло свежей стружкой и углём. Никакого прошлого. Никаких Рэйсов. Никакого моста. Только только что написанное имя и строка, которую она выбрала.

Она произнесла:

— Элина.

Ничего не случилось.

И это оказалось самым важным.

Имя не вспыхнуло, не открыло чужой след, не потянуло к родовой книге, не вернуло белое платье, не показало отца, Селесту, Дамиана, мост, кровь, Лиору или письмо Марты.

Просто имя.

Принадлежащее ей.

Элина выдохнула.

Финн первым нарушил тишину:

— Ну что, теперь она официально не древняя королева, а ученица?

Ная фыркнула.

— Ученицы сначала чистят оружие после занятий.

— И котлы, — добавила Мира.

— И возвращают украденные гайки, — сказал Ренн.

Финн прижал руку к пустому карману.

— Я нахожусь под жестоким надзором.

Элина неожиданно снова улыбнулась.

На этот раз без смеха, но улыбка удержалась дольше.

Артарион смотрел на неё через зал.

Не как на ключ.

Не как на носителя.

Или она хотела верить, что не так.

Пока этого было достаточно.

Ночью Элина проснулась не от кошмара.

От стука страниц.

Сначала решила, что ветер задел ставни. Потом вспомнила: в её комнате в академии не было ставен, только узкая вентиляционная решётка высоко под потолком. Комната была маленькой, вырубленной в камне, с кроватью, столом, полкой и новой дощечкой на двери. Элина сама повесила её вечером.

Сама решит, что дальше.

Стук повторился.

Сухой. Бумажный. Множественный.

Она встала, накинула шаль и открыла дверь.

В коридоре уже стояла Ная с посохом в руке.

— Ты тоже слышишь? — спросила она.

— Да.

— Это из книжной галереи.

Из соседних комнат выглядывали дети. Кто-то сонный, кто-то сразу с ножом, кто-то в одном носке. Финн появился с фонарём и выражением лица, будто собирался сказать шутку, но передумал. Яра шла за ним молча.

Ренн уже поднимался по лестнице снизу.

— Все в комнаты.

— Нет, — сказала Ная.

— Это не просьба.

— А нам всё равно.

Ренн остановился.

Элина подумала, что он сейчас начнёт спорить. Но он только посмотрел на детей, на их лица, на то, как каждый держится ближе к своей двери и своей дощечке.

— Тогда за мной. Не трогать ничего.

Книжная галерея занимала верхний ярус академии. Днём Элина видела её издалека: длинные полки, цепные книги, столы для письма, старые учебные доски. Ночью место выглядело иначе. Световые чаши горели слабо, и тени от полок ложились на пол узкими полосами.

Все книги на центральном столе были раскрыты.

Не древние фолианты с проклятыми замками, не родовые книги великих домов. Академические книги имён — толстые, простые, в тёмных переплётах. В них записывали тех, кто пришёл сюда без рода, без документов, без права на прежнее место. Не для закона. Для памяти академии.

Сейчас страницы переворачивались сами.

Не будто живые.

Будто где-то под столом работал невидимый сквозняк. Только сквозняка не было. Воздух стоял неподвижно, а страницы шли одна за другой, быстро, сухо, с возрастающим шорохом.

Мира вошла в галерею последней, в халате поверх рубахи.

— Если это очередное древнее знамение, я требую перенести его на утро.

Артарион появился за ней.

Бледный, в тёмном плаще, но на ногах. Мира бросила на него взгляд, полный будущей расплаты, но сейчас промолчала.

Страницы остановились.

Все книги раскрылись на пустых разворотах.

И на каждом пустом листе одновременно проступила одна и та же строка.

Не чернилами.

Не кровью.

Серым следом, похожим на угольную пыль, вдавленную в бумагу.

Элина. Принята без рода.

В галерее никто не говорил.

Потом на центральной книге, самой старой, под первой строкой появилась вторая.