— Они называют нас вычеркнутыми лицами. Пусть суд увидит лица.

В её словах не было громкости. Поэтому они попали глубже.

Элина посмотрела на детей, на старших учеников, на имена на стене, на дощечки, очищенные после нападения. Она хотела сказать “нет”, как только что сказали взрослые Нае. Но остановилась. Право выбирать нельзя защищать, отнимая его у других так быстро, будто оно хрупкая чашка.

— Не дети, — сказал Артарион.

— Значит, старшие, — ответил Ренн. — Яра, Финн, Тисса, Гарт. Ная остаётся.

— Почему? — возмутилась Ная.

— Потому что ты ударишь кого-нибудь посохом до начала заседания.

— И что? Возможно, это улучшит суд.

— Вот именно, — сказал Ренн.

Ная мрачно сжала посох, но не спорила дальше. Это выглядело почти как чудо.

Мира взяла вызов у Артариона и разгладила на столе.

— Хорошо. Раз вы все решили сыграть с империей в то, кто красиво умрёт, я внесу скучную часть. Элина не входит в палату без защитных трав. Артарион не входит без повязки на метке. Ренн не входит без плана выхода. Финн не входит без обыска карманов.

Финн оскорбился:

— Почему только я?

— Потому что у тебя уже в рукаве чужой нож для бумаги.

Он медленно вынул нож и положил на стол.

— Он сам...

— Финн.

— Молчу.

Элина взяла судебный вызов.

Бумага была холодной. Печать — сухой. Никакого скрытого следа, никакой ловушки на коже. Только власть, уверенная в своей чистоте.

Она поднесла лист к свету.

— Пустое имя, — сказала она. — Значит, пойдём покажем им, сколько места занимает пустота.

Судебная палата Белой книги находилась в старой части столицы.

Не там, где устраивали балы. Не там, где брачные арки сияли золотом и белыми цветами. Палата стояла между храмом закона и казённым архивом — массивное здание из светлого камня, без украшений, если не считать огромной раскрытой книги над входом. Страницы у каменной книги были пустыми. Так задумано: закон, по словам наставников, беспристрастен и принимает только доказанное.

Элина теперь знала: пустая страница удобна тому, кто первым принесёт чернила.

У входа собралась толпа.

Не стихийная. Слишком много одинаково одетых наблюдателей, слишком ровные ряды, слишком быстро расходились слухи. Здесь были представители родов, городские писцы, храмовые служки, несколько торговцев, которых привлекло зрелище, и просто любопытные. У боковых ступеней стояли имперские стражники в белых плащах.

Когда экипажи Пепельной крепости остановились, шум пошёл по площади волной.

— Морвэйн.

— Она приехала.

— Без фамилии.

— Говорят, она сорвала свадьбу.

— Говорят, она жгла имена.

— Говорят, она заставляет мёртвых говорить.

Элина вышла из экипажа сама.

На ней было не платье с брачной галереи. Тисса отказалась снова выпускать её в одежде, на которой “слишком много чужой крови и дурного вкуса”. Для суда она сшила другой наряд: тёмно-серое закрытое платье с прямыми линиями, без вышивки, кроме маленькой ветви боярышника у левого манжета. Не украшение. Напоминание.

Волосы Элина заплела сама.

Не безупречно. Зато своими руками.

Артарион вышел следом. Он был в чёрном, но без демонстративного серебра. Мира велела не провоцировать проклятие лишними символами. Высокий ворот скрывал повязку на груди. Лицо у него было спокойным, но Элина уже научилась отличать спокойствие от предела.

Ренн держался слева. Яра и Финн — чуть позади вместе с Тиссой и Гартом. Мира осталась в экипаже на случай, если “кто-нибудь решит красиво потерять сознание на ступенях”.

На верхней площадке их ждали.

Харен, тот самый гонец с белой печатью.

И Кир Велран.

Кир выглядел безукоризненно: золотистый плащ, светлые перчатки, лицо человека, которого чужие падения не лишают аппетита. Он склонил голову Артариону, затем Элине.

— Госпожа Элина. Рад, что вы проявили благоразумие.

— Я пришла на суд, а не за вашим одобрением.

— Остроумие редко помогает в судебной палате.

— Тогда хорошо, что у меня есть не только оно.

Его взгляд на миг опустился к её руке.

След Пепельной памяти был почти невиден. Мира натёрла кожу горькой мазью, которая скрывала жар и запах силы. Но люди вроде Кира смотрели не только глазами. Они привыкли искать ценность там, где человек пытался остаться человеком.

— Лорд Морвэйн, — сказал Харен. — Ваша роль в сегодняшнем заседании?

— Официальный защитник вызванной.

— Суд может не признать за вами такое право.

— Суд может попробовать.

Харен сжал губы.

— Внутрь допускается только вызванное лицо, защитник, свидетели, представители обвиняющих домов и лица, утверждённые палатой.

— Со мной войдут трое свидетелей академии, — сказала Элина.

Кир чуть улыбнулся.

— Свидетели чего? Собственной незаконности?

Яра шагнула вперёд.

Не резко. Без желания произвести впечатление.

— Собственного существования.

Кир посмотрел на неё так, как смотрят на пятно на чистой скатерти.

— Имя?

Яра коснулась повязки у горла.

— Яра.

— Дом?

— Нет.

— Значит, вы не можете быть признаны свидетелем крови.

— Я не собиралась свидетельствовать о крови. Только о том, что закон делает с теми, у кого её не хотят признавать.

У Кира стало неподвижным лицо.

Финн наклонился к Элине и прошептал:

— Она говорит мало, но зато сразу в печень.

— Тихо, — сказал Ренн.

— Я исторически комментирую.

— Тише исторически.

Харен, явно не желая задерживать процесс на ступенях, махнул страже.

— Пусть войдут. Палата решит сама.

Артарион наклонился к Элине.

— Последний раз спрашиваю. Идёшь?

— Да.

— Если почувствуешь скрытую печать, говоришь.

— Да.

— Если Селеста начнёт давить травами...

— Мира дала мне противоядие.

— Если Валериан...

— Артарион.

Он замолчал.

Она посмотрела на него прямо.

— Я иду не умирать. И не доказывать, что не боюсь. Я иду забрать у них право говорить обо мне без меня.

Он медленно кивнул.

— Тогда идём.

Внутри палата была круглой.

Не зал — колодец из светлого камня, уходящий вверх к стеклянному куполу. В центре находился низкий круглый помост для вызванного лица. Вокруг, тремя ярусами, располагались места для судей, родовых представителей и наблюдателей. На самом верхнем уровне сидели писцы: десятки людей с перьями, чернильницами и неподвижными лицами. Всё сказанное здесь превращалось в запись быстрее, чем человек успевал пожалеть о словах.

За судейским столом сидели пятеро.

В середине — верховный судья Эдвар Роун, старый человек с длинным лицом и маленькими глазами под тяжёлыми веками. Справа от него — храмовая свидетельница в белом покрывале, слева — представитель императорского архива. Ещё двое принадлежали старшим родам, и Элина почти сразу поняла, что они не будут слушать её как человека.

Они будут слушать угрозу.

На противоположной стороне зала уже сидели Севериан Рэйс, Селеста и Дамиан.

Лиоры не было.

Элина заметила это сразу.

Дамиан тоже заметил, что она заметила. Его лицо было бледным, под глазами легли тёмные тени. На нём не было брачного золота. На запястье — высокий манжет, скрывающий то место, где она видела тонкую петлю.

Селеста выглядела как всегда: спокойная, красивая, безупречная. Тёмно-зелёное платье, мягкие перчатки, рубиновая брошь у горла. В её улыбке снова появилась теплота — для тех, кто не знал, как звучит её настоящее “молчать”.

Севериан смотрел на стол.

Не на Элину.

Конечно.

Валериан сидел на месте императорского наблюдателя.

Белый перстень лежал на подлокотнике кресла так, чтобы свет купола падал прямо на камень.

Элина почувствовала, как рука под манжетом нагрелась.

Не сильно.

Предупреждение.

Артарион занял место защитника за её плечом справа. Ренн — у входа для свидетелей. Яра, Финн, Тисса и Гарт сели на нижнюю скамью допущенных лиц. Мира не вошла в зал, но Элина знала: она рядом, за дверью, с лекарской сумкой и злостью, которой хватило бы на два императорских совета.