— Больно? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет. Нормально.

Это была правда. Его прикосновение не причиняло боли. Оно было единственным, от которого мне не хотелось отдернуть руку.

Он обработал оба запястья, осмотрел их еще раз, повернув к свету, и положил ватный диск на стол.

— Синяки будут дня три-четыре. Ничего серьезного, но носи длинные рукава, если не хочешь вопросов.

— Ладно.

Он начал убирать аптечку, и тут я увидела его правую руку. Костяшки указательного и среднего пальцев были сбиты, кожа содрана, и по ссадинам сочилась сукровица — розоватая и блестящая в желтом свете кухонной лампы.

— Дай, — сказала я и перехватила его руку.

Он дернулся — коротко и рефлекторно, как человек, который не привык, чтобы его трогали без предупреждения. Но не отнял руку. Позволил мне повернуть его ладонь костяшками вверх.

Я взяла со стола антисептик и новый ватный диск. Смочила и приложила к ссадинам.

— Больно? — спросила я его же голосом и его же интонацией.

— Нет, — ответил он, и уголок его рта дернулся. — Нормально.

Я обработала ссадины и положила использованный диск к его. Два розовых кружка на стеклянной столешнице — его и мой.

Его рука лежала в моих ладонях. Тяжелая, горячая, с широкой ладонью и длинными пальцами, покрытыми мелкими шрамами, о которых я не знала историй. Жесткая рука, привыкшая бить, хватать, ломать — и эта же рука десять минут назад мазала мне запястье антисептиком так, словно я была стеклянная.

Артем посмотрел на меня. Я сидела перед ним босая, в помятом платье, с растрепанными волосами и держала его руку в своих.

Не знаю, чего он ждал, как не знаю и того, что стоило сделать, но я наклонилась и прижалась губами к его сбитым костяшкам. К содранной коже, к ссадинам, к тому месту, где антисептик еще не высох и горчил на губах. Его рука дрогнула в моих ладонях, и я услышала, как он втянул воздух.

Его вторая рука поднялась и легла мне на затылок. Не давила, не направляла — просто лежала, и его пальцы скользнули в мои волосы и остались там.

— Алиса, позвал он.

Я подняла голову и посмотрела на него. Улыбнулась, и это оказалось все, что я успела.

Он притянул меня к себе за затылок, и я подалась вперед, а наши губы встретились. Он целовал меня медленно и глубоко, без спешки и жадности, без той отчаянной горячки, что была между нами у дверного косяка после подводного ресторана. Это был другой поцелуй. Не вопрос, а ответ. Подтверждение того, что уже случилось.

Я отстранилась первая, но лишь несколько сантиметров, так что его дыхание касалось моих губ.

— Что мы скажем завтра? — спросила я. — Марине, остальным. Если Игорь разнесет.

— Ничего. Наплевать?

— Наплевать.

Я прислонилась к его плечу и закрыла глаза. Он обнял меня, рука легла поперек моих плеч, и я почувствовала его подбородок на моей макушке. Мы сидели на диване в полутемной гостиной, в свете кухонной лампы и ночного города, и это было просто. Все было просто.

— Завтра самолет, — сказала я.

— Да.

— И Москва.

— Да.

— И все будет по-другому.

Он промолчал. Его рука на моем плече чуть сжалась, и я поняла, что он думает о том же, о чем думаю я.

— Разберемся, — сказал он наконец.

Одно слово, но от него стало теплее, чем от всех правильных, которые он мог бы сказать.

Я подняла голову и посмотрела на него.

— Я хочу спать.

— Тогда иди спать.

— Я хочу спать здесь.

Он посмотрел на меня. Потом на диван, на котором мы сидели — его диван, его территорию, что он занимал каждую ночь. Потом снова на меня.

— Ладно, — легко ответил он.

Я легла на диван, подтянув колени к груди, и он устроился рядом, за моей спиной. Его рука обняла меня за талию. Диван был узким, и мы лежали вплотную — его грудь у моих лопаток, его колени за моими коленями, дыхание в моих волосах. Как в спортзале, когда он учил меня вырываться из захвата. Только сейчас вырываться не хотелось.

Я взяла его руку, лежавшую на моей талии, подняла к губам и поцеловала разбитые костяшки еще раз. Он не сказал ничего, только прижал меня чуть крепче.

Утреннее солнце заливало гостиную, и я лежала на диване, не желая просыпаться. Ночные объятия исчезли, от Артема осталась только вмятина на подушке.

Я села.

На часах было семь. Самолет в одиннадцать. Последнее утро.

Встала, босиком прошла по теплому ковру, приняла душ и оделась.

Когда вернулась, Артем стоял у панорамного окна с телефоном в руке и смотрел на залив, блестевший внизу, как расплавленное серебро.

Я прошла мимо него на кухню, включила кофемашину и достала чашку. Он не просил. Я не возражала. Мне хотелось сделать это для него.

Машина зашипела, чашка наполнилась, и я добавила молоко — совсем немного, чтобы цвет изменился…

Вернулась и протянула ему чашку.

Он взял и взглянул на меня.

— Привычка, — пожала плечами я.

— Опасная привычка.

— Как курение?

— Хуже. Курение можно бросить.

Он отпил и кивнул, и в этом кивке было одобрение, которого я от него никогда раньше не дожидалась.

Чемодан я собрала за пятнадцать минут. Просто побросала все в свой розовый Rimowa, не складывая и не сортируя. Мы спустились в лобби. Марина ждала внизу и заметив нас, тут же бросилась мне на шею с воплем, от которого портье за стойкой вздрогнул.

— Я буду скучать! Ужасно! Пиши мне каждый день!

— Буду, — сказала я и обняла ее. Она пахла своим цветочным парфюмом и шампанским, но была такой теплой и настоящей, что я подумала — из всех людей на этом курорте Марина единственная, по кому я буду скучать.

— Даниил! — Она повернулась к Артему и повисла на нем. — Береги ее, слышишь? Она бесценная. Я знаю, она бывает занозой, но она бесценная.

— Слышу, — отозвался он.

Вики не было. Игоря тоже.

Машина уже ждала у входа. Артем открыл мне дверь и закинул чемоданы в багажник. Я села, он забрался на сидение рядом, дверь закрылась, и отель остался позади — огромный и белый, с его бассейнами, террасами, олеандрами и всем, что произошло за эту неделю.

Я смотрела в окно. Город за стеклом проплывал мимо — незнакомый и чужой, с мечетями, небоскребами и пальмами, с раскаленным воздухом, дрожащим над асфальтом.

В аэропорту было прохладно и пусто. Частный терминал, белый мрамор, тонированные стекла, запах дорогого кофе из зоны ожидания. Те же искусственные пальмы в кадках, что и в Москве. Одинаковые аэропорты, одинаковые терминалы, и только то, что между ними, было разным.

Мы прошли на посадку, стюардесса улыбнулась нам, двигатели загудели, и самолет покатился по полосе.

Неделю назад Артем сидел через проход от меня с потрепанной книгой, а между нами было лишнее кресло, которое я специально оставила. Сейчас он сел рядом и откинул подлокотник между нами — небрежно, привычно, будто иначе и быть не могло. Я положила голову ему на плечо.

Самолет оторвался от земли. Город провалился вниз, потом затянулся облаками, и осталось только белое ничто за иллюминатором и гул двигателей.

Москва встретила нас дождем.

После недели зноя, ослепительного солнца и сорокаградусной жары серое московское небо выглядело как дурная шутка. Мелкий противный дождь сеялся на взлетную полосу, воздух был холодным и мокрым, пах бензином и мокрым асфальтом, и от этого запаха на меня навалилась тяжелая вязкая тоска, как само это небо.

Машина ждала у трапа. Еще час, и мы будем дома…

Дом появился за поворотом — большой и белый за кованым забором, с мокрыми газонами и розами, поникшими от дождя. Ворота открылись, машина проехала по подъездной дорожке, и я увидела папу.

Он стоял на крыльце в темном летнем пальто, без зонта, хотя дождь моросил ему на плечи. Руки в карманах, лицо непроницаемое. Он смотрел, как машина останавливается, как Артем выходит первым и открывает мне дверь, как я выбираюсь наружу.