Артем отступил, потом развернулся и пошел к дивану. Я вошла в спальню. Закрыла стеклянную дверь. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Спала я урывками, проваливаясь в короткие мутные сны, в которых были его руки и губы, а просыпалась каждый раз с колотящимся сердцем и мокрой от пота шеей. Под утро забылась на час, может полтора, и очнулась от того, что солнце ударило в лицо через незадернутые шторы.

Я лежала и слушала. В гостиной было тихо. Потом из кухни донесся негромкий звук — шипение кофемашины и стук чашки о столешницу.

Он уже встал. Конечно. Он всегда вставал раньше, будто внутри него тикал механизм, не знающий ни усталости, ни бессонницы.

Я села на кровати и посмотрела на себя. Белье, голые ноги, измятая подушка, платье на полу — там, где я его бросила вчера. Вчера… Вчера были его руки на моих бедрах, губы на моей шее, и я еще помнила тихий хриплый стон мне в рот, от которого все внутри перевернулось.

Я встала, натянула шорты и майку, пригладила волосы руками — на нормальную прическу не было ни сил, ни желания — и открыла стеклянную дверь.

Артем стоял у кухонного стола. Кофемашина догревала вторую порцию. Он был в спортивных штанах и футболке, босиком, мокрые после душа волосы зачесаны назад, и… он не повернулся, когда я вышла, хотя наверняка слышал — потому что он слышал все.

Я подошла к столу и взяла свою чашку. Он взял свою. Мы стояли рядом, в полуметре друг от друга, пили кофе молча и смотрели мимо друг друга. Куда угодно, потому что посмотреть в глаза означало вернуться туда — к дверному косяку, к его рукам под моим платьем, — и ни один из нас не знал, что с этим делать.

Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы на стене и гудит кондиционер.

Я взяла чашку и пошла к панорамному окну. Город внизу просыпался, улицы наполнялись машинами, солнце лежало на крышах небоскребов плоскими золотыми пятнами. Обычное утро. Ничего не изменилось снаружи — и все изменилось внутри.

Артем подошел и встал рядом. Его плечо в сантиметре от моего, и эти несколько миллиметров воздуха между нами казались раскаленным проводом.

— Мы можем не обсуждать вчерашнее, — сказала я окну.

— Можем.

Его голос был ровным, как и всегда.

— Или можем обсудить, — продолжила я от злости на это спокойствие.

— Что ты хочешь обсудить?

Я повернулась к нему. Он смотрел на город, и его профиль на фоне утреннего света был четким и резким, но я видела напряжение в его челюсти, в том, как сжаты его губы.

— Что это не было ошибкой.

Он замер. Чашка в его руке остановилась на полпути ко рту.

Я стояла перед ним, босая, в мятой майке и шортах, с кругами под глазами от бессонной ночи, без косметики, без брони, и говорила ему то, что он боялся не услышать.

— Это не было вино. Не была атмосфера. Не был подводный ресторан. Я хочу, чтобы ты это знал.

Он опустил чашку на подоконник, и повернулся ко мне. Смотрел несколько секунд, будто искал в моем лице что-то — ложь, сомнение, сожаление — и не находил, потому что их не было.

Потом наклонился и поцеловал меня.

Коротко. Сухими теплыми губами, без рук, без всего того, что было вчера. Просто прижался губами к моим на две секунды и отстранился. Поцелуй как точка в конце предложения. Не вопрос, а ответ. Не начало, а подтверждение.

— Знаю, — ответил он.

Взял чашку с подоконника и отпил, глядя на город, будто ничего не произошло.

Я стояла рядом, и мое сердце колотилось так, что чашка в руке мелко дрожала, и кофе подрагивал, рисуя круги. Мне пришлось взять ее двумя руками, чтобы не расплескать.

Он знает. Он знал и вчера. Знал, когда остановился, когда убрал руки, когда сказал... Он знал, но хотел, чтобы сказала я.

И я сказала, а он поцеловал меня так, как ставят печать на документе. Готово. Решено. Без права отмены.

Мы стояли у окна и пили кофе. Я со всех сил пыталась разозлиться, но и это не получалось. Его плечо наконец коснулось моего, и я почувствовала тепло. Прислонилась к нему, и все вдруг стало так просто…

Пятое утро. Спортзал и душ.

После душа я сварила ему кофе и поставила на стол. Мне было приятно это сделать.

К бассейну мы спустились к десяти. Наступил последний полный день здесь, и Марина объявила, что никаких мероприятий не планирует. Всем было приказано отдыхать и наслаждаться.

— Последний день должен быть идеальным! — заявила она, раскладывая полотенца на шезлонгах с тем торжественным видом, с каким полководец расставляет войска.

Компания расположилась привычным кругом у воды. За неделю все обжились в этом месте, знали, какие шезлонги лучше, где тень падает к полудню. Мелочи, которые превращают чужой курорт в свой.

Я легла на шезлонг и закрыла глаза. Солнце грело, ветер с залива шевелил волосы, из колонки у бара играло что-то медленное и басовитое, и все это было тем же, что в первый день: те же звуки, те же запахи, тот же свет. Но я была другой.

Артем сел рядом. Его бедро коснулось моего, и я подвинулась, освобождая ему место. Движение было таким привычным, будто мы делали так годами.

Я положила голову ему на плечо. Он поцеловал меня в макушку. Коротко и мимоходом, не отрываясь от телефона, который листал другой рукой. Поцеловал так, как целуют люди, которые делают это каждый день и не замечают, как это выглядит со стороны.

А со стороны это выглядело, видимо, как-то особенно, потому что Марина, проплывая мимо на надувном фламинго, остановилась, уперлась локтями в бортик бассейна и уставилась на нас.

— Вы сегодня какие-то другие, — сказала она, склонив голову набок.

— Какие? — спросила я, не поднимая головы с его плеча.

— Не знаю. Но что-то изменилось.

Вика лежала через два шезлонга от нас, в огромных очках и с телефоном у лица, а я чувствовала ее взгляд даже сквозь темные стекла. Затем, будто не выдержав, она отложила телефон, встала и ушла в сторону бара.

Игорь сидел на дальнем конце, у самого края бассейна, с бокалом в руке. Виски, судя по цвету. В одиннадцать утра. Он пил каждый день — мрачно и целеустремленно, как человек, которому нужно дотянуть до какой-то черты, и алкоголь — единственный способ. Глаза у него были красными, волосы немытыми, и загар, ровный и красивый в начале недели, теперь выглядел болезненным, как жар.

Он смотрел на нас. На меня и Артема, на наши переплетенные пальцы, на мою голову на его плече. Смотрел и сжимал бокал так, что костяшки белели, и я видела, как ходят желваки на его челюсти. Мне не было жалко. Ни капли. Год назад я бы, может быть, почувствовала что-то — укол вины, жалости, или того странного удовлетворения, которое испытываешь, когда бывший мерзавец видит тебя с кем-то получше. Но сейчас я смотрела на Игоря и видела просто пьяного мужика у бассейна.

Завтра мы уедем, и у него не будет больше повода пялиться на меня через всю террасу.

— О чем думаешь? — спросил Артем, не поворачивая головы.

— О завтрашнем дне.

— Не думай пока, — сказал он и сжал мою руку чуть крепче. — Еще целый день.

— И вечер.

— И вечер.

— И ночь…

Он повернул голову и посмотрел на меня, и я увидела себя в его темных очках — загорелую, с растрепанными волосами, с улыбкой, прятавшейся в уголках губ.

— И ночь, — подтвердил он, и его голос стал ниже на полтона, и от этого полутона по моей коже побежали мурашки, хотя солнце жарило вовсю.

Я закрыла глаза и прижалась к его плечу теснее. Он обнял меня, и я чувствовала его руку на своем плече и дыхание в моих волосах.

Марина вылезла из бассейна и плюхнулась на соседний шезлонг, разбрызгивая воду.

— Ребят, я уже передумала отдыхать! Давайте сегодня вечером устроим что-нибудь? Прощальную вечеринку? У бассейна, со свечами и коктейлями? Последний вечер все-таки!

— Давай, — отозвалась я.

— Супер! Я все организую! Вика, ты слышала? Вечеринка!