— Проблема не в мышцах. Проблема в голове. Ты замахиваешься и тормозишь за мгновение до удара, потому что внутри сидит блок: нельзя бить людей, это больно и грубо, а хорошие девочки так не делают. Тебе нужно сначала этот блок сломать.

Он снова поднял ладони.

— Бей так, будто хочешь пробить мою ладонь насквозь. Не в нее, а сквозь нее. Цель не поверхность, а то, что за ней. И сила идет не от руки. Смотри.

Он встал в стойку боком ко мне и медленно показал удар в воздух, как в замедленной съемке. Я увидела, как двинулась стопа, как развернулось бедро, потянув за собой корпус, как плечо вышло вперед. Одно цельное движение от пола до кулака, как разжимающаяся пружина.

— Все тело. Не рука. Стопа, бедро, корпус, плечо, кулак. В этом порядке. Давай.

Я попробовала. Развернула бедро, потянула корпус, расправила плечо — и кулак врезался в его ладонь. Звук был другим: не шлепок, а короткий отчетливый хлопок.

— Вот, — сказал он. — Чувствуешь разницу?

Я чувствовала. В костяшках гудело отдачей — будто что-то прошло через все тело и вышло наружу через кулак.

— Еще.

Я ударила снова. Бедро, корпус, плечо. Хлопок.

— Локоть выше, не роняй его — он защищает ребра. Еще раз.

Через двадцать минут я перестала думать о технике и начала просто бить. Тело запоминало само, и с каждым ударом что-то менялось внутри. Тот самый блок, о котором Артем говорил, трескался и крошился, как штукатурка со старой стены. Я била, и мне нравилось: звук удара, отдача в руке, его короткие кивки, когда получалось.

Майка прилипла к телу, волосы выбились из хвоста и лезли в глаза. Дыхание сбивалось, в груди горело. Пилатес не готовит к тому, чтобы двадцать минут подряд вкладывать все тело в каждый удар.

А Артем стоял передо мной такой же, как в начале — сухой и невозмутимый, с ровным дыханием, словно провел последние двадцать минут в кресле с газетой.

— Перерыв? — выдохнула я.

— Нет. Теперь защита.

Он шагнул ко мне, и его кулак метнулся к моему лицу. Мелькнул перед глазами и замер в сантиметре от носа — я успела увидеть костяшки и мелкие ссадины на них, прежде чем отшатнулась, споткнулась о собственные ноги и едва не села на мат.

— Какого…

— Ты мертва.

Голос был спокойным, почти ленивым.

— Если бы я ударил по-настоящему, ты бы уже лежала. Сломанный нос, сотрясение, может быть, нокаут. Не было бы ни «какого», ни вообще ничего.

— Ты мог предупредить!

— В реальной ситуации никто не предупреждает. Просто бьют. Твоя задача — увидеть удар до того, как он прилетит.

— И как я должна это сделать, если ты быстрее меня раз в десять?

— Смотри не на кулак, а на плечо. Кулак быстрый, его глазами не поймаешь. Но плечо двигается первым, за долю секунды до удара. Увидела, что плечо пошло, — уклоняйся.

Артем снова шагнул вперед. Я впилась взглядом в его плечи и увидела, как дернулось правое. Отпрянула вбок, и его кулак прошел мимо уха.

— Лучше. Но ты уходишь только в сторону, а надо вниз и в сторону. Просто отклониться не хватит — длинная рука все равно достанет. Колени мягкие, просела и шаг вбок. Ныряешь под удар, а не от него.

Следующие двадцать минут он атаковал, а я пыталась нырять, уходить, блокировать предплечьями. Получалось через раз, а чаще не получалось совсем. Он был быстрее в несколько раз, и каждый его удар останавливался в миллиметрах от моего лица или тела.

Кулак у виска.

Ладонь у горла.

Костяшки у подбородка.

Это было страшно. По-настоящему страшно, хотя Артем ни разу меня не коснулся. Но каждый раз, когда его кулак замирал у моего лица, внутри все обрывалось.

Я стиснула зубы и перестала отшатываться. Начала смотреть. Не на кулаки, а на плечи, на корпус, на то, как он переносит вес перед ударом. Если левое плечо пошло вперед — уход вправо. Правое — влево и вниз. Тело не успевало за глазами, но глаза уже начинали видеть.

И в последний раз, в самый последний, я заметила движение его плеча, нырнула вниз и в сторону, и его кулак прошел над моей головой.

— Мертва? — спросила я, задыхаясь.

— Жива. Один раз из двадцати, но жива.

И что-то в его голосе изменилось.

— Последнее упражнение, — сказал он после короткой паузы. — Если тебя схватили сзади.

Артем обошел меня и встал за спиной. Я напряглась, но несколько секунд ничего не происходило.

— Хватаю за талию обеими руками и прижимаю к себе. Классика. Так делают чаще всего: на улице, в клубе, в подъезде. Сзади, без предупреждения, чтобы жертва не успела среагировать.

Его руки сомкнулись вокруг меня. Одна ладонь легла поперек живота, другая под грудью, и он притянул меня к себе. Я почувствовала его тело за спиной: твердую неподвижную грудь у лопаток, жесткие руки. Его дыхание сдвинулось с затылка к моему уху. Сердце будто споткнулось и забилось чаще, и я списала это на усталость.

— Первый инстинкт — дергаться, — произнес Артем прямо над ухом. — Извиваться, пытаться раздвинуть руки. Но это не сработает. Преступник тяжелее, хватка крепче, а ты тратишь силы впустую. Через минуту выдохнешься, а он тебя так и не отпустил.

Я дернулась для проверки. Бесполезно. Все равно что раздвигать стальной обруч.

— И что тогда?

— Не вырываться. Ломать. Три удара, три точки, одна секунда. Сначала со всей силы бьешь локтем назад, в солнечное сплетение.

Он взял мой правый локоть и направил себе в живот. Под локтем я почувствовала его пресс.

— Даже если не попадешь в нужное место, все равно будет больно, и хватка ослабнет. Затем ты бьешь каблуком сверху вниз по его стопе, прямо по пальцам. Кости стопы мелкие и ломаются легко. Ему станет не до объятий.

— А если я босиком?

— Пятка жесткая, этого хватит. Ну а следом ты разворачиваешься и бьешь коленом в пах. Тут не надо целиться и не надо думать. Просто колено вверх и со всей дури. Теперь покажи, что поняла.

Я показала. Отвела локоть назад и обозначила удар. Опустила пятку на его стопу, едва касаясь. Развернулась в его руках и оказалась к нему лицом, так близко, что видела каждую ресницу. Его ладони остались на моей талии, а мое колено замерло в нескольких сантиметрах от паха.

— Неплохо. Но между первым ударом и третьим прошло три секунды. Должно быть меньше одной. Еще раз, быстрее.

Он снова зашел за спину и снова сомкнул руки.

— Давай.

Локоть, каблук, разворот, колено. Он перехватил меня снова, и снова его руки сомкнулись вокруг меня.

С каждым разом получалось быстрее и злее.

Один раз я заехала ему по ребрам сильнее, чем собиралась, и он крякнул.

— Прости!

— Не извиняйся. Значит, работает.

Еще раз, и еще, и еще, пока он наконец не отпустил и не отступил на шаг.

Я согнулась пополам, уперлась ладонями в колени и слушала, как колотится сердце.

— Я умираю.

— Нет, ты тренируешься.

— Это одно и то же.

— Нет. Мертвые девочки не получают второй попытки. А ты получишь. Завтра, в шесть утра.

Он подошел к автомату с водой у стены, достал бутылку и протянул мне. Я выхватила ее и залпом выпила половину, чувствуя, как холодная вода обжигает пересохшее горло.

— Завтра я не встану. У меня отвалится все, что может отвалиться, а потом отвалится то, что не может.

— Тогда я тебя подниму.

Я выпрямилась и посмотрела на его лицо. Невозмутимое, как всегда, но губы его дрогнули.

— Ты садист.

— Я реалист. В том клубе ты не смогла ничего сделать. Если подобное повторится, у тебя должен быть шанс.

Сволочь. Но где-то глубоко внутри, под злостью, шевельнулось что-то странное, похожее на благодарность.

Мы вышли из зала. Я еле волочила ноги, а Артем шел рядом, такой же свежий и невозмутимый, как в начале, будто провел этот час не в спортзале со мной, а в кресле с чашкой кофе.

— Душ, — сказала я, когда мы вошли в номер. — Мне нужен душ. Час. Может, два. Может, я там умру, и ты найдешь мое тело, когда вода польется в комнату.

— Тридцать минут.