Сорг коротко кивнул Медоре.

— Открой. Но не отходи далеко.

— Невероятно обнадёживает.

Она подошла к двери.

Через мутноватое стекло было видно только силуэт — высокий, спокойный, в светлом пальто. Никакой суеты. Никакой нервозности. Никакой попытки спрятаться. Это раздражало заранее.

Медора отперла замок и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы в щель вошёл воздух с улицы.

Он был холоднее, чем должен был быть в этот час.

И сухой.

Перед ней стояла женщина.

Та самая, о которой говорил Рубэн.

Высокая. Светлое пальто сидело на ней так ровно, будто она не носила вещи, а убеждала ткань подчиняться. Волосы были убраны назад слишком аккуратно для человека, который живёт настоящей жизнью. Лицо — правильное до отвращения, не красивое в добром смысле, а именно выверенное, как дорогой нож или хорошая чужая подпись. Вблизи от неё действительно пахло сухими цветами и холодным железом, словно кто-то взял зимний склад, старую полку с гербарием и очень слабый, очень дорогой парфюм, а потом заставил всё это вести себя прилично.

Женщина посмотрела на Медору без удивления.

— Я за остатком груза, — сказала она. — Уже можно.

Голос у неё был низкий, ровный, без нажима. Так обычно говорят люди, которым слишком давно не приходилось просить.

Медора не двинулась.

— Уже нельзя.

Женщина чуть наклонила голову.

— Здесь должна была быть Озёрная.

— А здесь Малина.

— Уже нет.

— Уже да, — сказала Медора.

Женщина перевела взгляд мимо неё — вглубь помещения. И вот тогда в её лице впервые что-то изменилось. Не много. Только на долю секунды, но этого хватило. Она увидела Минерву. Увидела Сорга. Увидела Лионела. Увидела тележку. Увидела, что длинные футляры не исчезли, а тележка не ушла. И поняла то, что все они поняли ещё несколько минут назад: первая часть плана сорвалась.

— Неприятно, — сказала она.

— Вам — да, — ответила Минерва, подходя ближе. — Добрый вечер, Иара.

Женщина посмотрела на неё.

— Минерва Эст. Конечно. Значит, всё оказалось немного скучнее, чем могло бы быть.

— А мне казалось, вы любите сухие маршруты.

— Люблю точность. А не чужую самоуверенность.

Иара наконец полностью повернулась к Минерве.

— Вы плохо держите сеть. Бытовые точки слишком быстро привыкают к случайным людям.

— Это не случайный человек, — сказала Медора раньше, чем успела подумать.

Женщина посмотрела на неё уже внимательнее.

И впервые за весь вечер в этом взгляде появилось не просто раздражение, а что-то похожее на холодное профессиональное любопытство.

— Да, — сказала она тихо. — Вот это я уже вижу.

Кот зашипел.

Не громко. Очень низко. Так шипят не от страха, а от глубокой личной неприязни.

Иара посмотрела на него.

— А ты здесь откуда?

— Из лучших решений этого места, — ответил кот.

— Вижу, — сказала она. — Сильный локальный характер. Это усложнило дело.

— Как жаль, — сказал кот.

Один из футляров у дальней стены сухо звякнул.

Потом второй.

Потом третий, тот самый, где уже шла серебристая трещина, издал негромкий красивый звук, будто кто-то внутри пробовал голос.

Минерва не обернулась.

— Не двигайтесь, Иара.

— Или что? — спросила та почти любезно.

— Или будет больнее.

Женщина чуть улыбнулась.

От этой улыбки Медоре сразу захотелось взять что-нибудь тяжёлое.

— Дорогая Минерва, — сказала Иара. — Если бы вы могли сделать больно мне, а не обстановке, вы бы уже начали.

Сорг сделал шаг.

Женщина даже не посмотрела в его сторону.

— А вы, полагаю, местное прямолинейное решение.

— Полагаю, да, — сказал Сорг.

— Обожаю, когда сеть всё ещё надеется на грубую силу.

— Она работает чаще, чем ваша вежливость, — отрезал он.

Иара снова перевела взгляд вглубь Малины.

— Я пришла не за разговором. Мне нужен груз.

— Он вам не достанется, — сказала Медора.

— Достался бы, если бы вы вовремя остались никем.

Это было сказано без злости. Спокойно. Почти скучно. И именно поэтому Медора сразу почувствовала, как у неё внутри поднимается бешенство.

— Повторите, — сказала она.

— Вы слишком быстро срослись с точкой, — ответила Иара. — Новые открывающие обычно держатся поверх. Боятся. Сомневаются. Ждут, что место сначала их полюбит. Вы оказались грубее и быстрее, чем положено.

— Невероятно трогательный комплимент.

— Это не комплимент. Это ошибка в расчётах.

Один из футляров треснул громче.

Серебристая линия на крышке стала длиннее. По металлу пошёл сухой узор инея.

Минерва резко сказала:

— Все назад от стены. Сейчас.

Иара даже не шевельнулась.

— Поздно.

В ту же секунду треснул второй футляр.

Потом третий.

Крышки не взорвались и не сорвались. Они медленно, почти красиво разошлись по швам, будто их открывали изнутри очень терпеливые, очень холодные пальцы.

Из первого футляра поднялся пар — тонкий, голубоватый, прозрачный, пахнущий металлом и выдохшимся снегом. Из второго — длинная узкая тень, блеснувшая как клинок. Из третьего выскользнули тонкие серебряные стержни, слишком изящные, чтобы быть честными предметами.

— Назад! — повторила Минерва.

Сорг уже был впереди.

Лионел тоже двинулся, сам не заметив когда.

Иара сделала наконец шаг внутрь.

Просто шагнула через порог, и от этого в Малине сразу стало суше. Воздух будто слегка стянуло по краям. Лампа над стойкой мигнула. У Медоры на секунду возникло почти физическое ощущение, что дверь за её спиной стала не той. Что петли немного не так сидят. Что порог длиннее. Что за дверью уже не двор, а какой-то другой проход.

— Нет, — сказала она вслух.

Иара посмотрела на неё с почти вежливым сожалением.

— Поздно.

Серебряные стержни из третьего футляра дрогнули и начали медленно подниматься.

Не лететь.

Подниматься.

Как будто в помещении вдруг стало действовать чужое направление тяжести.

Минерва выхватила из рукава тонкую пластину и швырнула её в ближайший стержень. Металл ударил о металл сухо, резко, и один из стержней ушёл в сторону. Но остальные продолжали подниматься.

Сорг кинулся к футлярам.

Иара подняла руку.

Очень небольшое движение.

И воздух перед ним словно стянулся невидимой проволокой. Сорг влетел в неё плечом, ругнулся и всё же не отступил, а ударил второй рукой, уже вслепую и очень зло. Невидимое напряжение дрогнуло.

— Лионел! — крикнула Минерва.

— Я уже здесь! — рявкнул он в ответ.

Из второго футляра окончательно выскользнул клинок.

Длинный, узкий, с тёмной рукоятью и бледным, почти ледяным светом по кромке. Он не упал на пол. Завис в воздухе на высоте человеческой груди, как вещь, которая слишком хорошо знает себе цену.

Лионел замер.

Медора даже сквозь весь грохот, холод и сухое жужжание серебряных стержней поняла, что он узнал эту вещь быстрее, чем собственную злость.

— Да ладно, — почти шёпотом сказал он.

Клинок дрогнул.

Повернулся.

И метнулся к нему рукоятью вперёд.

Лионел поймал его так, будто всё утро мир действительно готовил именно эту минуту и просто слишком долго издевался дорогой.

Клинок сел в ладонь сразу, точно, зло.

Лионел выдохнул.

— Наконец-то.

Кот, пригнув уши, бросил:

— Вот теперь тебе можно ныть чуть убедительнее.

Иара впервые за весь вечер перестала выглядеть скучающей.

— Нехорошо, — сказала она.

— Наоборот, — сказал Лионел и пошёл вперёд.

Он двигался не так, как человек, впервые получивший в руки долгожданное оружие. И не так, как герой, очень довольный собственной сценой. Он шёл как человек, у которого с самого утра ломали логику, терпение и график, а теперь наконец дали форму этому раздражению.

Первым ударом он срезал невидимую стяжку перед Соргом.

Раздался звук рвущегося льда.