Я глянул на Жана. Тот, уже расправившись со своим, что-то поучительно выговаривал лежащему на полу офицеру на весьма беглом английском. Заметив, что я закончил, Кэп усмехнулся и подхватил со стола наш увесистый сосуд с сакэ.

— Гриня, — рассмеялся француз, приближаясь ко мне и по-братски обнимая за плечо, — представь себе, нас тут решительно не жалуют! Эти чаехлебы ни черта не понимают в изяществе манер! На нас, двух героев, зубы скалят! Эх, не будь мы в парадном, я бы им так челюсти пересчитал, что они до конца службы своими поломанными пальцами сухари бы собирали!

— Ну так и поехали отсюда, — усмехнулся я. Перехватив у него бутыль, я приложился прямо к горлу, не дожидаясь рюмок. Совсем по-солдатски, чем, кажется, слегка ошарашил культурного графа.

— И куда мы теперь? — полюбопытствовал он, когда я, не выпуская своего трофея, зашагал к выходу.

— Как куда? На набережную! Раз уж посидеть да по-человечески выпить нам не дают, а черти в душе требуют приключений, то пойдем гулять под луной. Глядишь, и девиц местных, пригожих, сыщем для компании, — и, хохоча, я уверенно зашагал к выходу из этого шумного вертепа.

— И это еще мне говорят, что я гуляка! — громогласно расхохотался француз, едва поспевая за мной. — Ну, раз азиаточек — так азиаточек! Давай я тебе покажу один дом терпимости, в районе Гиндза? В один миг забудешь свою гимназистку! Там такие красотки — глаз не оторвать!

— Учитывая твои вкусы, Кэп, боюсь, что в таком заведении я «подцеплю» разве что французскую болезнь, от которой ни один казачий лекарь не спасет, — я с усмешкой хлопнул его по плечу, подталкивая к нашему экипажу.

— Ах ты сукин сын… и упырь в придачу! — фюркнул Жан, забираясь в салон. Он перехватил бутыль и приложился к горлышку, тут же поморщившись: — Ну и кислая же дрянь… Как вы, русские, вообще это пьете?

— Так в том-то и беда, что мы, русские, подобную дрянь за питье не почитаем, — хохотнул я. — Ну, веди, граф. Показывай свою Гиндзу.

К гостинице, где мне сняли номер, мы вернулись уже затемно. В Гиндзу, правда, так и не доехали. Жан увидел еще одно питейное заведение, откуда выходил кто-то из его экипажников. Так что на сей раз пили мы уже втроем. Французы рассказывали свои технарьские байки. Я же рассказывал, как повоевал с шагоходами в Китае. Расстались с товарищем Кэпа на доброй ноте и отправились в гостиницу.

Жан настолько напился, что даже не заметил, как из машины вышел один. Я, будучи еще относительно трезвым, выскочил на противоположную сторону улицы и поспешил к двухэтажному зданию, где на первом этаже располагался магазинчик табачных изделий. Постучался и, дернув ручку, словно вор, прошел в темное помещение.

— Чего изволите в столь поздний час? — сонно поинтересовался у меня владелец лавки, который выглянул на стук из подсобного помещения. Полноватый мужичок европейской внешности. То ли немец, то ли кто из смежных народов.

— Курить охота, уважаемый, — сипло ответил я. — Махорочки не найдется? Рубль заплатить готов!

Мужчина сначала опешил, видимо не сразу поняв, кто в ночной тьме к нему заявился, а после, наконец, пригляделся.

— Найдется у меня махорочка, рубль как раз и стоит, пройдемте, — негромко ответил он и повел меня в складское помещение.

— Извольте-с, сударь, можете пока выбрать табачку по вкусу, — любезно отозвался лавочник и протянул мне увесистую жестянку размером с добрый кирпич, на коей красовалось клеймо: «171-КП». Я невольно приподнял бровь, но, не подавая виду, откупорил коробочку: номер сей до боли напоминал шифр того самого полка, в коем я состоял до пленения.

Под крышкой обнаружились сушёные табачные листья, но внимание моё привлекли бумажные вкладыши, кои я заметил на дне и стенках жестянки. На поверку — старые торговые квитанции, однако список товаров и расценки не оставляли сомнений: сей «счёт» составлен был человеком со смыслом.

'Счёт-квитанция № 405

Букинистическая лавка «Сигэцу», Токио.

«Справочник табачного мастера» — 1 штука — 0,00 иен

«Махорка: сорта и способы сушки» — 1 штука — 0,50 иен

«Очерки о скрутке папирос» — 1 штука — 1,00 иен

«Кулинарные рецепты. Том I. Выпечка.» — 1 штука — 0,80 иен

«История мундштуков» — 1 штука — 5,00 иен

Итого к оплате: 7 иен 30 сен.

Пометка продавца: принято к оплате: 5 рублей 60 копеек (по курсу). Сдача выдана в монете'.

Плотная желтоватая бумага была сильно измята, но типографский шрифт проступал отчетливо. Я сделал вид, что принюхиваюсь к аромату листьев, а сам меж тем лихорадочно обдумывал полученное послание. Шифр был нехитрым. Первая книга, отданная даром, служила приглашением, ясно давая понять: отныне дела мои будут вестись через эту лавку. Далее следовал перечень товаров для обмена сообщениями. И то, что в расчёте фигурировали рубли — добрый знак: канал связи исправен. Спроси я за японские иены, лавочник бы тут же насторожился, заподозрив неладное, а то и вовсе — участок был бы уже под надзором.

То, что в список покупок попали кулинарные рецепты — тоже неспроста. Мне следовало искать рецепты с нумерацией «один». Но что общего у меня с выпечкой? Стоп. «171-КП»… Думай, Гриневич, думай. Сколько в твоей жизни единиц с буквой «В»?

Первый Верхнеундинский полк. Именно с ним я прибыл на эту войну. Значит, Управление будет работать с данными, известными лишь посвященным, чтобы я искал «своих» наверняка. Ведь 171-й Кобринский полк врагу может быть известен — я ведь в его составе в плен попал, — а вот о службе в Первом Верхнеундинском ведали лишь наши штабисты. Для японской контрразведки сведения столь глубокие были недосягаемы.

Замыкала список «История мундштуков» по цене, совершенно немыслимой для такой брошюры. Понятно: если мне встретится товар с пометкой о мундштуках — значит, дело не терпит отлагательств, и реагировать нужно немедля. Либо же я могу приехать за мундштуком к своей трубке, что будет служить сигналом о передаче сверхважного донесения.

Что ж, условности я усвоил. Теперь можно было и работать.

Прежде всего, надлежало помнить: спешка — дурной советчик. Всякая попытка в суете сбыть донесение через сию лавку грозила лишь провалом: коль скоро канал сношений будет скомпрометирован, противники вмиг его перекроют. Управление, впрочем, не оставило меня на произвол судьбы. Оставалось лишь понять, как дрейфовать в столь великом отрыве от своих.

— Табак ваш отменный, — кивнул я, не сводя глаз с собеседника. — Однако признаюсь: версты мотать сюда всякий раз за порцией махорки — дело накладное. Не будете ли столь любезны подсказать, где поблизости от Фудзиямы, в районе Готембы, сыскать лавочки с таким же достойным товаром?

В прежних депешах я уже извещал штаб о расположении лагеря и мастерских Итиро, однако все пути донесений доселе пролегали лишь через Токио. То было крайне неудобно, а посему я решил прощупать почву у самого связного. Мужчина на миг замер, и в глазах его промелькнуло нечто, похожее на разочарование.

— Ежели вы ищете именно махорку, сударь, то могу порекомендовать лавки моих добрых знакомцев, — вежливо отозвался он. — К примеру, в поселке Субасири есть заведение, куда охотно захаживают путешественники, отправляющиеся на священную гору. Там махорка водится постоянно, ибо через сей поселок лежит путь многих иностранцев. Или возьмем саму Готембу. Табачные лавки там сыщутся в большом количестве, но я бы настоятельно советовал приглядеться к лавке при постоялом дворе. Названия запамятовал, но приметы верные: на фасаде — крупная вывеска «Табак», а под навесом висят три фонаря. В обоих местах без проволочек принимают к оплате иноземные деньги, в том числе и рубли.

— Благодарствую, — отозвался я, отсчитав рубль по курсу. В руках моих оказалась жестянка с махоркой, а в памяти — нехитрая инструкция для поддержания связи. В Готембу мы с Жаном наведывались нередко, пользуясь всякой оказией, когда мне удавалось сбежать от Итиро.

Мастерские наши укрылись в лесах под сенью Фудзиямы не напрасно. Почва здесь каменистая, места глухие, а до железнодорожной колеи — рукой подать. Идеальнее места для испытаний не сыскать. Ночами по рельсам доставляли остовы шагоходов, а поутру я, с командой нижних чинов, разворачивал орудия и подвергал их жестокому обстрелу — порой по целым трофейным корпусам били. Благодаря сим упражнениям я изучил уязвимые места сих машин досконально: ведал, куда надлежит снаряд положить для верного поражения.