Грохот выстрелов и разрывы снарядов искусно маскировали под шум горнорудных работ. В нескольких верстах от нашего лагеря, на склонах хребта Хаконе, действительно велась добыча базальта. Горняки, слыша наши залпы, лишь плечами пожимали, полагая, что соседи ведут взрывные работы по своей нужде. Рельеф местности — низины да глубокие овраги — отлично глушил эхо, превращая наш полигонный шум в невнятный гул для всех посторонних ушей.

Сам лагерь был обнесен оградой, а к нему вела лишь одна проселочная дорога. В радиусе версты несли службу дозорные, коих приставили отгонять всякого любопытствующего грибника или бродягу. Повсюду были расставлены объявления, гласившие, что ведутся работы по ведомству министерства путей сообщения и всякий проход строго воспрещен под угрозой обвала.

Припоминаю даже случай: двое зевак-туристов случайно вышли к самому полигону как раз в тот час, когда мы проводили стрельбы из противошагоходных труб по остову «Скомороха». Жандармы из Кемпейтай забрали их без лишних разговоров. Дальнейшая судьба сих несчастных мне неведома, однако чуется, ничего доброго их в застенках не ожидало.

Охранка за нами приглядывала недреманно. И сейчас, в такой поздний час, едва я покинул табачную лавку, глаз тут же выцепил двоих в штатском. Держались они искусно, места для дозора выбирали с толком. Пусть я не обучен тонкостям шпионской науки и академиев не кончал, но старый солдатский опыт не пропьешь — я умел сопоставлять факты и анализировать обстановку. Первым делом я почуял слежку спиной. Дабы утвердиться в догадке, прямо у порога я неспешно достал трубку, припрятанную во внутреннем кармане кителя, набил её махоркой и прикурил.

В столь поздний час честный обыватель должен был давно почивать. Появление на улице требовало объяснения: человек либо следует по своим нуждам, либо занят делом, а не имитирует его. Тот же лавочник в тридцати шагах слева: стоит, натирает до блеска одно и то же пятно на стекле, то и дело косясь в мою сторону, при этом делая вид, что скоблит пятно пальцем и смотрит на него под другим углом. Глаз его я чувствовал кожей.

Второй «филёр» засел в окне третьего этажа гостиницы. Окно настежь, свет не горит, а сам он — по пояс голый. Делает вид, что попыхивает трубкой, да только ни огонька, ни сизого дымка. И затягивается он как-то по-неумелому. Явно приставили человека несведущего в курении, лишь бы имитировал действо и нес дозор.

Верно, моя физиономия давно уже на учете, и чины сыскной полиции работали на опережение. Этому горе-лавочнику нет резона тащиться следом — он лишь отметит в донесении, что я вошел в магазин и позже, выйдя из него, раскурил трубку. Другой агент зафиксирует, как я вышел из машины без Жана и в какую сторону направился. Третий — подтвердит мою с французом разлуку и укажет, что граф Рокур отправился в гостиницу один, а я подошел чуть позже. Таким нехитрым манером, расставив людей по узловым точкам, они вели нас по всему городу, не привлекая внимания назойливым «хвостом». Способ старый, но верный, позволяющий держать объект в поле зрения, не открываясь.

Оставалось лишь смириться с тем, что всевидящее око Кемпейтай не упустит меня из виду. Я знал куда больше, чем полагалось простому «военнопленному», поддерживал подозрительные отношения с французами, а теперь еще — тайные встречи с русской дворянкой. Пусть Мария Игоревна лишь гимназистка, но в глазах японской охранки она — идеальный связной. Будь я на месте их контрразведчиков, уже давно бы взял себя в плотный оборот.

Рано или поздно они бы подошли ко мне сами, но я решил сыграть на опережение. Неспешно попыхивая трубкой, я направился к лавочнику, что все еще усердно натирал стекло. Стоило мне приблизиться, как он моментально отпрянул от витрины, бросил тряпку в ведро и принялся с нескрываемым рвением осматривать свою работу.

— Уважаемый, — негромко позвал я, едва заметно усмехнувшись. — Не будете ли столь любезны подсказать, как мне связаться с жандармским управлением? Да не с патрульными, а с чинами повыше. Есть ли у них установленные часы для приема просителей?

Лавочник замер, в глазах его мелькнуло неподдельное удивление, которое он, впрочем, тут же постарался спрятать за маской услужливости. Вышло, надо признать, весьма неискусно.

— Господин… боюсь, не возьму в толк, зачем вам искать встречи с начальством? Ежели у вас что стряслось, так любой постовой или патрульный примет заявление, — он на мгновение замялся, оглядывая мой мундир. — Вы человек заслуженный, орден Восходящего солнца на груди носите — ваше дело рассмотрят в лучшем виде.

Я лишь скупо улыбнулся, пригнувшись, будто собирался поведать тайну, не предназначенную для ушей простого обывателя.

— Боюсь, мой вопрос не для ушей постовых. Будьте добры, передайте, если имеете такую возможность: господин Гриневич ищет аудиенции у господ из жандармерии.

Лавочник коротко кивнул, и в этом жесте было больше покорности, чем в любой торговой сделке. Теперь я был уверен: контрразведка выйдет на меня, и, скорее всего, еще до рассвета. Не прощаясь, я спокойно зашагал в сторону гостиницы, чувствуя на затылке тяжелый, сфокусированный взгляд.

У администратора получил ключи, он же проводил меня к номеру. Особого лоска или шика я не ждал, но трехкомнатные апартаменты меня приятно удивили — я даже почувствовал себя дворянином. Моя петербургская квартирка была теснее этого номера. Вот только кроватей или привычной мне мебели здесь не оказалось. За подвижными стенками из рисовой бумаги и дерева прячется шкаф, а в нем — постельные принадлежности. Из мебели — лишь низенький столик, за которым положено сидеть на коленях. В другой комнате и того нет, лишь ниша в стене со свитком каллиграфии. Аскетично и просторно.

Сняв китель, я убрал его в шкаф. Достал футон и постелил прямо поверх соломенных циновок. В сапогах по ним ходить нельзя, так что разулся еще при входе, но ногам — благодать: словно по скошенной траве ступаешь.

Оставшись в рубахе и штанах, я уселся на матрас, подтянув его почти к самому окну. Тонкие бумажные перегородки доверия не внушали. Проткнуть их можно было мизинцем, так что от ночных гостей защиты — ноль. Расположившись напротив раздвижной двери и чуть в стороне, я предпочел остаться при оружии. Шашку из ножен извлек сразу — если нагрянут, встречу клинком. Кинжал же, тоже обнаженный, спрятал под подушку: это уже на самый крайний случай.

Гости не заставили себя долго ждать. Минут через двадцать раздался стук — сухой, короткий, профессионально выверенный. Дверь отворилась, и на пороге возникли двое: один — в форме офицера Кэмпэйтай, второй — в гражданском парадном облачении. Оба старательно скрывали лица, но их маски — безликие, фарфорово-белые — пугали куда больше, чем любая мимика.

— Вы искали встречи с нами, господин Гриневич-доно, — спокойно произнес «гражданский». Он без приглашения прошел к столу и опустился на стул. Его движения были лишены суеты. На руках мужчины белели перчатки — ни пятнышка, ни изъяна. Одежда — слишком строгая, слишком правильная, а котелок был натянут так низко, что даже ушей не разглядеть. Или же это был капюшон, искусно сливающийся с краями маски. В комнате, освещаемой лишь скудным лунным светом, пробивающимся сквозь оконное остекление, я не видел их лиц. Только пустоту.

— Думается мне, наша встреча должна была состояться раньше, но я был занят: отправился в увеселительную поездку с графом Рокуром, — я ответил флегматично, не торопясь. Достал трубку, раскурил её. Махорка из лавки оказалась на удивление отменной. Видать, в Управлении озаботились этой деталью легенды всерьез: прислали мою любимую, которую я обычно закупал в Петербурге перед отбытием.

— Вы весьма проницательны, — отозвался офицер, застывший у двери.

Оба гостя молчали. Они словно взвешивали меня, предоставляя первый ход в этой шпионской дуэли. Я понимал: меня будут пытаться завербовать. Но гораздо больше их волновало другое — на кого именно я работаю, помимо своих непосредственных начальников.