Итиро, к моему удивлению, более не докучал. Я подготовил и отправил через него ответное послание, выдержанное в подобающем духе. В письме — всё те же сентиментальные излияния: признания в любви, стенания о разлуке, расспросы о здоровье батюшки да брата, интересовался и ее гимназическим житием. Однако меж строк, используя условный шифр, я доложил о недавнем деле: об участии в обороне, о сожженных «шагоходах», об укреплении наших позиций. Упомянул и о том, что вскрылась наша тайная переписка, а посему отныне стану искать возможности для личной встречи через господ французов, дабы наладить более надежный канал связи.

После отправки корреспонденции я несколько дней пребывал в праздности, прохаживаясь по полигону. Время от времени пристреливал противошагоходные орудия, что готовились к отправке в действующую армию, и исподволь вел наблюдения за пропускной способностью мастерских. Предприятие Итиро выдавало примерно десять труб в седмицу, снарядов же штамповали до сорока штук. Таким образом, к каждой трубе прилагался комплект из четырех выстрелов.

Японцы явно наращивали обороты: началось возведение отдельного цеха, предназначенного исключительно для боеприпасов. После той наглядной демонстрации возможностей противошагоходных орудий обе политические партии, позабыв распри, ассигновали на нужды мастерской весьма солидные суммы. Инженерный корпус трудился над новыми модификациями, но основные силы пока бросали на текущее производство, стремясь исполнить внезапно возникший государственный военный заказ. О последнем я проведал случайно, перемолвившись парой слов с одним из инженеров в курительной комнате. За сотню отменных гаванских сигар, что без дела пылились у меня в ящике, он даже посулил добыть копию означенного контракта.

И ведь не обманул — принес! Копия, снятая под копирку, была почти нечитаема, однако разобрать самое важное не составило труда. Разумеется, переписав означенную бумагу, я присовокупил к ней пояснительную записку и, воспользовавшись услугами прикормленного вестового, переправил пакет французам. Подлинник же я приберег до встречи с Марией Игоревной.

Ответ от французов пришел в тот же вечер. Жан, очевидно, снискавший расположение своего начальства за столь важную депешу, передал, что девица получила мое тайное приглашение и дала согласие — через три дня она будет в Токио. Оставалось самое трудное: испросить позволения отбыть в столицу. Но, как ни странно, помощь пришла оттуда, откуда я ее вовсе не ожидал — от самого господина Ямады.

Я чувствовал себя преглупо, когда, замирая от волнения, явился в его беседку под предлогом дружеской беседы, желая выведать способ выбраться в Токио. Но старик не дал мне даже рта открыть: едва взглянув на меня, он невозмутимо сообщил, что мое присутствие в столице необходимо. Он был предельно серьезен, однако в глазах его таилась все та же снисходительная усмешка.

— Не забудьте облачиться в парадный мундир, — с довольной ухмылкой напутствовал меня господин Ямада. — Не казачий, конечно, а наш, местный. Однако награды свои перевесьте непременно. Это придаст вам… известной колоритности.

Что именно старик имел в виду под этой «колоритностью», я постиг, лишь когда взглянул на себя в зеркало перед отъездом. Мундир японского артиллерийского офицера в сочетании с моей привычной кубанкой, шашкой и кинжалом смотрелся форменным балаганом. Впрочем, приказ есть приказ, и спорить с бывшим политиком было не с руки.

Дорога до Токио выдалась утомительной, хотя шофер не жалел мотора. Местами он выжимал из машины всё, словно мы гнали на «Скоморохе» по открытому полю, и это несмотря на ухабы и колдобины, от которых душу вытрясало. В пути я то и дело ловил на себе озадаченные взгляды водителя, который нет-нет да и косился на мою грудь.

А было на что посмотреть: иконостас из Георгиевских крестов и медалей, приколотый к японскому сукну, вызывал у него, должно быть, когнитивный диссонанс. Оно и понятно: у них наградная система строгая, степенная, при получении знака старшего достоинства младший снимается, и мундир не перегружен. У нас же — чем больше на груди блестит, тем выше ранг и заслуги. В японской армии офицер с тремя медалями — это уже лицо особо уважаемое, почтенный муж, а я со своим набором выглядел, поди, как заправский султан в цирковом наряде.

Лишь при въезде в Токио пыл шофера поубавился. Столица встретила нас сутолокой, узкими улочками и многолюдьем, так что пришлось заметно сбросить ход, дабы не давить зазевавшихся обывателей.

— И к чему нас принесло в эти министерские кущи? — проворчал я, с некоторой опаской выбираясь из тесного салона автомобиля и одергивая мундир, который, казалось, тянул меня совсем не в ту сторону.

Район МИД Японии. Совсем рядом — Императорский дворец. Видно, что место это недавно перестроили на европейский манер, но японский колорит всё равно проглядывал сквозь любой фасад. Здания МИДа, Министерства юстиции и Военно-морского ведомства смотрелись здесь как чужеродные вставки, этакая попытка привить кусочек Парижа или Лондона к самому сердцу Токио. Оттого еще причудливее выглядели японские вывески и указатели на фасадах из красного кирпича, густо украшенных белой лепниной.

Вытянутые арочные окна, утопающие в вензелях и завитках декора, казались чересчур пафосными. Присмотревшись, я заметил, как кое-где пошли ржавчиной металлические плитки, а на мансардной крыше виднелись следы былой роскоши, нынче изрядно потускневшей. Видимо, на отделку средств хватило, а вот на достойное содержание здания — уже нет.

Я замер перед массивным крыльцом с колоннами, над которым нависал балкон второго этажа. По бокам расположился аккуратный садик, огороженный викторианской оградой. В общем, всё как полагается: богато, солидно, с претензией. Но стоит взглянуть чуть внимательнее, чем праздный турист, и видишь — то здесь, то там проступает небрежение. Казенный кошт, видать, утекал в чьи-то карманы еще до того, как строительные леса успели разобрать.

— Гури-сан! — окликнул меня кто-то из дипломатов.

Господин в строгом европейском сюртуке выглядел под стать самому зданию. Его осанка и манеры были безупречно западными, вот только разрез глаз да скулы выдавали в нем японца, хотя, сдается мне, крови в нем была намешана не одна порода. Быть может, сын европейца, женившегося на местной, нынче пристроенный на государеву службу.

— Иду, — спокойно ответил я, поднимаясь на крыльцо.

Охрана у дверей пропустила меня в вестибюль с высоченными потолками. Практически сразу мне в глаза бросилась массивная лестница, уводящая на второй этаж. Темное полированное дерево ступеней было устлано ковровыми дорожками — местные работники, похоже, страшились ступать по холодному камню. Дорожки тянулись по коридорам, словно по нитке, указывая путь к каждому кабинету.

Вокруг сновало множество людей: одни в сюртуках и фраках, другие — при погонах, и судя по осанке, чины носили не малые. В своем чужеродном мундире я чувствовал себя здесь нелепым посыльным, случайно забревшим в святая святых. Однако, проходящие мимо офицеры лишь кидали в мою сторону удивленный взгляд. Стоило им заметить на груди мой увесистый «иконостас» из крестов и медалей, как лица их прояснялись, и они отвешивали скупые, но полные уважения поклоны.

Мой провожатый повел меня на второй этаж, в залы приемов. Там, в одном из малых покоев, меня уже ждали. Не сказать, чтобы народу было много, но все они стояли в строгих линиях, словно на парадном смотре. Каждый был точно на своем месте, при этом мне, разумеется, никто заранее сценария не обрисовал. Благо двери были уже отворены, так что я вошел в залу, на ходу незаметно поправляя шашку и перецепляя ее так, чтобы она висела по уставу — параллельно ноге, дабы в толчее не зацепить кого ненароком.

— Гриневич-сан? — тихо вопросил незнакомый мне японец у уже знакомого атташе, кивнув в мою сторону.

Клодель, сохраняя привычную невозмутимость, лишь едва заметно склонил голову. Француз в этом обществе чувствовал себя как рыба в воде, чего нельзя было сказать обо мне.