Впрочем, до моих мыслей никому дела не было. Господин Ямада, высадив меня у моего жилища, немедля направил свой кортеж к главному корпусу мастерских, откуда ему навстречу уже спешил Итиро. Короткий обмен поклонами, быстрый разговор — и вот уже Итиро, сбросив свою показную невозмутимость, широким шагом направляется ко мне, а машины господина Ямады разворачиваются и покидают территорию мастерских.

— Ну что, Итиро, что за срочность? — поинтересовался я, опускаясь на скамью у своего барака.

— В дом, — бросил японец, кивнув на дверь. Тон не допускал возражений — приказ, чистой воды. По его перекошенному лицу было ясно: сейчас будет разнос.

Делать нечего, пришлось подчиниться. Я вошёл вслед за ним. Итиро, не дожидаясь приглашения, уселся за стол и выудил из кармана кителя письмо. Конверт был вскрыт, сургучная печать с гербом дома Щербаков — взломана. Мне осталось лишь придать лицу выражение полнейшего недоумения.

— Что сие значит? — спокойно произнёс Итиро, сложив руки на груди. — Пришло с утренней почтой. С чего бы это мне не знать, что ты ведёшь переписку? Это явно не первое послание. Где остальные?

Я молча прошел в глубину барака. Перегородок в моём жилище не имелось, так что инженер не сводил с меня глаз, следя за каждым движением. А ведь ни единой мысли, ни единого заготовленного ответа на подобный случай у меня не было.

Всё до единого письма от Щербака я давно уничтожил. В тайнике под кроватью оставалась лишь коробочка с фотографическими пластинами. У изголовья, на тумбочке, стоял портрет Марии в рамке. Над самой кроватью, на стене, в ожидании своего часа висели шашка и кинжал. В одно движение я мог выхватить клинок и пришить этого наглого японца, но то был бы прямой путь к провалу. Раскрылся бы — и пришлось уходить в бега, бросая всё. С другой стороны, если я исчезну, работа над противошагоходными трубами встанет на долгие недели, а то и месяцы.

Однако сейчас я не просто случайный рубака, волею судеб занесённый в эти края. Я — охотник, разведчик, чья главная задача — выжить и выполнить поручение. А значит, придётся вертеться.

— Господин Итиро, — я подхватил со стола фотографическую карточку Марии и, вернувшись, неспешно уселся напротив него. — Для начала, вы правы. Я веду личную переписку с дамой моего сердца. Боюсь, её хрупкое сердце не перенесёт, коль скоро я буду числиться в безвестно пропавших или вовсе упокоенным.

Я аккуратно показал ему карточку. К счастью, ширина стола не позволяла японцу вытянуть руку и перехватить её. Вид юной девицы заметно смутил его. Он скептически посмотрел на меня, перевёл взгляд на фото, затем снова на меня. На его немой вопрос я лишь пожал плечами: как уже говорил Жан, любви все возрасты покорны.

— Мы с вами люди взрослые, — продолжил я, понизив голос. — Более того, отнюдь не глупые, и вполне можем сойтись в расчётах. Мне доподлинно известно, что господин Ямада поручил вам ведение хозяйственных дел с вывозом, сортировкой и последующей сдачей в лом двух уничтоженных мною шагоходов.

Я вежливо улыбнулся, стараясь сохранять самый дружелюбный тон, на какой только был способен.

— Вы не видите мою любовную переписку, а я, в свою очередь, не вижу тех «хозяйственных расходов» на транспортировку, которые вместо обычных десяти процентов внезапно составили пятьдесят. Да и решительно не понимаю, почему жалование, причитающееся мне, с какого-то перепугу стало приходить с такими обидными удержаниями.

Будь на его месте правоверный самурай с устаревшими понятиями о чести, он бы немедля вызвал меня на дуэль, но Итиро обладал душой прожжённого лавочника, заключённой в тщедушное тело инженера. Он замер, прикидывая в уме барыши. Со стальных туш двух шагоходов, весом без малого шестьдесят тонн, можно было выручить до двух тысяч иен — сумма по нашим временам солидная, едва ли не годовой оклад квалифицированного инженера. За такие деньги можно было и забыть о пустяковой переписке, а если ещё добавить к этому причитающиеся мне надбавки да долю с поставок, то игра стоила свеч.

— Свою долю за металл получишь через неделю, — скупо отозвался Итиро, поднимаясь из-за стола и оставляя письмо на месте. — Впредь можешь не таиться, так и быть, разрешаю тебе эту переписку. Но учти: проскользнёт в письмах хоть слово о наших делах — разбираться с тобой будут уже жандармы, и никакой господин Ямада не поможет. Ты меня понял?

— Понял, не дурак, — ответил я, вставая и вежливо кланяясь.

Едва за Итиро закрылась дверь, я, с трудом унимая дрожь в пальцах, подхватил оставленный им конверт. Письмо, обошедшееся мне в цену, равную двухлетнему жалованью вахмистра. На листке плотной веленевой бумаги изысканным, по-девичьи аккуратным почерком были выведены слова тоски. Мария сообщала, что весьма скучает, дни коротает в загородном имении за чаепитием с подругами, прогулками с братом по набережной да за перечитыванием моих прежних посланий.

Всё это была лишь ширма, пустые слова для чужих глаз. Но стоило мне осторожно подержать бумагу над разогретым стеклом керосиновой лампы, как на свет проступили иные строки, написанные симпатическими чернилами.

'По сведениям, полученным Управлением из заслуживающих полного доверия источников, в ближайшие дни в городе Н. силами радикальных элементов готовится дерзкое вооруженное выступление с привлечением единиц техники и большого количества вольных стрелков, направленное против высших чинов Правительства Империи и лидеров ведущих политических партий. Нападение приурочено к назначенному общему собранию парламентариев и промышленников.

Принимая во внимание, что круг Ваших текущих задач в чертежной мастерской соприкасается с интересами устроителей означенного мероприятия, ГУГШ усматривает прямую и чрезвычайную угрозу Вашей личной безопасности.

Ввиду исключительной ценности Вашего присутствия на объекте для интересов Отечества и с целью безусловного сохранения Вашей жизни, Государь Император приказать изволил:

1. Категорически воспретить Ваше личное присутствие, под какими бы то ни было предлогами, на упомянутом собрании политических деятелей, равно как и на любых публичных раутах, связанных с ним, в период с […] по […] текущего месяца.

2. Для отвода возможных подозрений со стороны руководства Бюро и местной жандармерии, Вам надлежит сослаться на внезапный приступ лихорадки, либо, при невозможности сказаться больным, изыскать срочный предлог для выезда на испытательные полигоны вне черты района проведения мероприятия.

3. Особо предписывается: во избежание дешифровки Вашего источника и компрометации Вашей миссии, ни в коем случае не предпринимать попыток самостоятельного предупреждения японских официальных лиц о готовящемся акте.

Всю полноту ответственности за точное исполнение настоящего приказа Управление возлагает лично на Вас. По получении и прочтении данную директиву надлежит немедленно предать огню, пепел растереть.

О принятых мерах к уклонению от присутствия донести кратко условным сигналом: «Люблю до гроба».'

Я перечитал директиву несколько раз и лишь горько усмехнулся. Надо же — Управление «проснулось» и озаботилось моей безопасностью, когда дело уже сделано. Даже технику предсказали, и количество стрелков — всё верно, вот только опоздали они на добрые сутки. А ведь я докладывал о подготовке мероприятия почти сразу, как только почуял неладное.

Проверка на второй уровень шифровки ничего не дала: ни тире, ни точки в основном тексте не складывались в связный смысл. Значит, дешифровка не потребовалась. Я поднес листок к пламени: бумага, с добавлением шелка, вспыхнула мгновенно и прогорела почти без пепла. Практично.

Теперь предстояло самое сложное — отписаться. Нужно доложить, что приказ выполнен, но с поправкой: покушение сорвано, цели живы, мастерская процветает, а я… я наладил контакт с французами. Кто знает, может, удастся вытянуть у Жана документацию по их «Лягушкам». В Управлении будут рады — эти машины сейчас стали главным бичом наших «Скоморохов» в полях Маньчжурии. Скорей бы закончить эту вынужденную командировку. До смерти тянет в Петербург.