— Вы изволите играть на барабане? — изумился один из штабных, приподняв бровь.

— На кавказский манер, — пожал я плечами. — Думаю, в нашем деле любой сойдет.

Инструмент отыскался в закромах ресторанной сцены, где хранился скарб для заезжих артистов. Впрочем, барабан этот оказался вовсе не походным литавром, а настоящим исполином, размером с добрый водочный бочонок, туго обтянутым сыромятной кожей. К нему прилагались увесистые дубовые палки, больше смахивавшие на дубинки.

Японцы, до того чинно вкушавшие саке, вытянулись в струнку, когда я, не церемонясь, повалил эту махину на бок и уселся верхом, словно лихой кавалерист в седло. С первого же удара по коже по залу раскатился низкий, утробный рокот, от которого зазвенела посуда и задрожали перегородки сёдзи. Поначалу господа офицеры брезгливо поморщились — их утонченный слух, привыкший к звенящей чистоте сямисэна, был не готов к такой грубой, почти варварской атаке на тишину. Но я не обращал внимания, пробуя инструмент, вгоняя в него первую кровь ритма. Выходило шумно, хрипло, отдача от кожи шла в плечи, а щелчки ладонью по деревянному обуху — сухие, резкие, как выстрелы — резали воздух с пугающей отчетливостью.

— На горе стоял казак, он Богу молился, — затянул я, сперва лишь мягко перебирая пальцами по тугой коже, задавая гулкую, точно пульс, основу. — За свободу, за народ, низко поклонился…

Голос мой, поначалу тихий и вкрадчивый, начал наливаться силой, обретая ту хриплую мощь, что свойственна лишь степным песням. Чем дальше лилась строка, тем яростнее становился ритм. Палки, доселе лишь пробовавшие инструмент, теперь заплясали по боку бочонка с молодецкой удалью. Я вкладывал в удары не просто такт, а саму жизнь — перестук копыт, свист шашки, вой ветра над ковылем.

Японцы, ещё недавно хранившие невозмутимость, заметно подались вперёд. Их сдержанность начала трещать по швам. Самые молодые из офицеров, те, в ком ещё не успел окончательно угаснуть огонь, начали невольно похлопывать ладонями по лакированным столам, подхватывая бешеный темп. На их лицах проступило изумление, переходящее в восторг: для них это было откровение, столкновение с той искренней, не знающей полутонов стихией, которую мы называли русским весельем.

Я вошёл во вкус. Ритм сделался резким, рваным, по-настоящему плясовым. Казачья воля, разлитая в этих звуках, казалась им чем-то невероятным, почти экзотическим. Пусть себе хмурятся старые генералы, чтущие лишь холодный устав — я видел, как по-иному заблестели глаза Арисаки. Они сами просили показать наши застолья, так пусть же теперь знают, как гуляют люди, у которых за душой лишь конь, шашка да бесконечный горизонт.

На мои разудалые, залихватские плясовые песни японцы отвечали лишь жутким, леденящим душу хладнокровием. Их напевы, томительные и тягучие, более походили на хладные стихи, а те, в свою очередь, — на заупокойные молитвы, что возносят по усопшим в сумраке монастырских сводов. Всё в них дышало такой отрешенностью и тягостным спокойствием, что сердце невольно сжималось. Не постичь мне душою загадочной японской души! Казалось бы, вечер ясен, компания боевых товарищей расположена к веселию, жить бы да радоваться мгновению, ан нет — они пускаются в умозрительную философию и в поэтическом обличье предаются едва ли не самобичеванию. И один другого краше ведут речи о том, как сладостно им будет сложить буйную голову на алтарь верности своей империи.

И все же, невзирая на разность наших естеств, вечер прошел в отрадном согласии. Мы приложились к чашам, столкнув лбами две столь несхожие культуры застолья, и в шуме да гаме забылись прежние распри. Меж тем, в непринужденной беседе, коснулись и житейских нужд. Арисака, вопреки моим ожиданиям, оказался не только сухим воякой. Вспоминали мы и смутные времена Босинской войны, шестьдесят восьмого и шестьдесят девятого годов, когда он, еще юношей, доблестно сражался при Тоба-Фусими — в той самой сече, что предрешила судьбу державы. Ныне же, оставив бранное поле, он вот уже два года с усердием трудится во главе технического бюро армии.

Из обрывков нашей беседы мне стало ведомо, что попечение его не ограничивается одной лишь артиллерией — с не меньшим тщанием вникает он и в тонкости стрелкового дела. Так, зашел разговор о винтовке Тип 38, что пребывает ныне в стадии последних испытаний. Должна она сменить на службе свою предшественницу — Тип 30. Едва я осмелился вопросить, в чем же превосходство новинки, как господин Арисака и еще один офицер, почтенный Намбу Кидзиро, принялись просвещать меня с истинно профессорским рвением. Сей господин Намбу, хоть и носит погоны, по сути своей — пытливый военный инженер, трудящийся в недрах Токийского артиллерийского арсенала, и человек, весьма близкий к Арисаке.

О детище своем, винтовке, они могли бы сказывать часами, с горящими глазами описывая каждую заклепку. Господин Намбу особенно превозносил изобретательную пылезащитную крышку, коя, двигаясь в такт с рукоятью затвора, надежно хранит механизм от губительной пыли и песка. Господин же Арисака с особой гордостью указывал на безопасность: прежде, при разрыве гильзы, пороховые газы ударяли стрелку прямо в лицо, теперь же конструкция затвора столь мудрено переработана, что сии прорывы отсекаются начисто.

И подумалось мне: если прежняя Тип 30 была лишь дерзкой попыткой освоить новую эру бездымного пороха — попыткой сырой и капризной, — то Тип 38 обещает стать образцом надежности и простоты, столь милой сердцу русского и японского солдата. Глядя на этих мужей, я невольно ощутил неприязнь, сродни гадливости, к нашему Итиро. Ибо пока начальник его и соперник из Токио радеют о благе державы, живя своим делом, эта ушлая, изворотливая бестия помышляет лишь о том, как бы повыгоднее сбыть свои поделки, да набить карман мошной.

— С превеликим бы удовольствием взглянул я на ваше детище, господа, — доверительно улыбнулся я, подливая Арисаке крепкого вина. Я не замедлил случаем и придвинулся к генералу поближе. Пока же в другом конце стола двое полковников, увлекшись не на шутку, состязались в складном сложении хокку, я принялся осторожно, исподволь «обрабатывать» собеседника. — В Африке, во время памятной англо-бурской кампании, довелось мне иметь дело с великим множеством ружей. Попадались там как откровенно скверные, дульнозарядные реликты, так и образцы весьма многообещающие. В нашей же русской армии ныне царит винтовка Мосина, и, признаться, столь она ладно скроена да надежна, что мне сдается: и через сотню лет будет она громить врага на полях сражений! Вот и хотел бы я, с вашего позволения, поглядеть на ваш механизм, да сличить его с нашей неувядаемой «Моськой».

Намбу вопросительно взглянул на Арисаку, молчаливо испрашивая дозволения. Генерал, слегка захмелевший, но сохранивший величавую осанку, кивнул:

— Отчего ж не устроить? Можем. Господин Гриневич, хоть и подданный Российской империи, но поручились за него люди весьма достойные. Да и сам он, вижу, человек, умудренный странствиями и порохом пропахший. Не вижу препятствий.

То ли хмель, уже начинавший приятно туманить разум, то ли искреннее расположение, возникшее меж нами, развязали нам языки. Мы делились не просто байками — мы делились пережитым. Я с охотою описывал свои африканские да турецкие приключения, а Арисака в ответ поведал о кровавой заре междоусобицы в собственной отчизне. То было время, когда ломался хребет старого японского рыцарства: самураи, чья жизнь исстари была неразрывна с верным мечом, вдруг лицом к лицу столкнулись с неумолимой мощью современной артиллерии и скорострельных винтовок.

И поразительно: ведь ему, генералу, в те годы едва исполнилось шестнадцать! Совсем юнец, а уже встал под знамена императорской армии, сменив детские игрушки на свинец и сталь, сражаясь за единство своей родины. Впрочем, подумалось мне, у нас, на Дону да Кубани, казачата тоже в тех же летах заседлывают коней и уходят на службу. Не всякому, конечно, выпадает сразу попасть в жернова серьезной сечи, но случается всякое — такова уж доля людей государевых.