— Кушай, кушай, — поддразнивал меня Жан, пока мы сидели за столиком в небольшой китайской харчевне. Вместо опостылевшего риса и рыбы я наконец-то дорвался до борща. Конечно, не до традиционного, а до какой-то местной пародии в виде жидкой похлёбки с капустой и мясом, но всё лучше азиатской преснятины.
— Ну извиняй, за лягушачьими лапками пойдём в следующий раз. Хотя ты их и без меня сожрать можешь, — усмехнулся я, отставляя пустую плошку объёмом едва ли с пару чайных чашек. Таким размахом русскому человеку не наесться, а ведь у них это почиталось за гигантскую порцию.
— Зря, кстати, смеёшься, — француз пригубил свой бокал. — По вкусу нечто среднее между цыплёнком и нежной белой рыбой. Весьма недурно, питательно и дёшево. Тебе непременно стоит отведать. К примеру, когда волею судеб окажешься во Франции…
— Не окажусь, — спокойно отрезал я. — Мне как-то в родном Петербурге привычнее.
— Кстати, о родине, — Жан хитро прищурился и понизил голос. — Твоя ненаглядная перебралась во Владивосток и теперь шлёт тебе оттуда депеши. Хочу отдать должное — прелестная девица! Она даже вложила карточку в один из конвертов. Вот только, друг мой, сдаётся мне, она тебе в дочери годится… Впрочем, если пожелаешь, мы могли бы устроить ответное красивое светописное фото. Только сперва тебя нужно принарядить, а то японский мундир тебе совершенно не к лицу.
— Письма ты мне, конечно же, не отдашь? — я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Ну и о каком тогда сотрудничестве может идти речь, если я лишён возможности получать корреспонденцию от возлюбленной?
— Не ерничай, — француз хмыкнул и достал из внутреннего кармана пиджака несколько вскрытых конвертов. — Я обязан был проверить их на предмет скрытого шифра. Но увы — обыкновенные сопливые излияния влюблённой гимназистки. Настоящая патока! Даже читать неловко. Не знаю, как ты это терпишь. Всё настолько слащаво, что с первых же строк скулы сводит от этой девической сентиментальности.
— Ну а чего ещё желать суровому рубаке? Нежности мне как раз и не хватает, — ухмыльнувшись, я пожал плечами. — Но насчёт фото ты прав. Давай сделаем, и лучше парочку. А ещё лучше, если ты добудешь мне ручную камеру от «Кодака». Тогда я, глядишь, невзначай и мастерскую запечатлею, и полигон…
— Намёк понятен, — рассмеялся француз, но после добавил уже серьёзно — Не боишься, Семён, что за подобные карточки тебя к стенке поставят без лишних разговоров? Японская жандармерия Кемпейтай не дремлет.
— Их жандармы всю ночь режутся в привезённые тобой механические автоматы, а потом до полудня почивают прямо в служебных креслах, — парировал я. — Так что там насчёт фото в приличном мундире?
Уже на следующий день мне привезли заветный аппарат и передали вместе с провизией, припрятав на самом дне мешка с картофелем. Пришлось обустроить для него надёжный тайник: я выломал доску в полу под кроватью, куда и прятал камеру вместе с запасными роликами плёнки. Первые снимки и впрямь пришлось делать собственные. Я нарочно облачился в свой родной мундир со всеми наградами и упросил одного из нижних чинов за коробок добротных сигар запечатлеть меня. Извёл почти весь ролик, позируя в разных видах, но всякий раз скрывая изувеченную левую часть лица и руку — либо надевал перчатки, либо оборачивался вполуоборот. Незачем пугать бедную барышню шрамами, ежели она и правда существует на свете, а не является хитроумной уловкой Щербака.
Последние же кадры с этой плёнки я потратил на то, чтобы снять чертежи. Второй и третий ролики полностью ушли на рабочие снимки. Для этого приходилось являться в мастерскую по ночам и садиться за игру с Итиро, попутно делая кадры, когда тот отлучался. К счастью, у японца в такие минуты включался самый настоящий игровой азарт: увлечённый автоматами, он не замечал ничего вокруг себя. Так что уже через неделю я сумел предоставить Жану изрядное количество фотоснимков.
На родину же с очередным письмом отправились два ролика. Один — подставной, с моими портретами, второй — с секретными сведениями. Их я вложил в отдельный пакет вместе с посланием. Конечно, я жестоко рисковал, передавая столь явные улики, но, учитывая, что французы пока не разгадали наш секрет, можно было прикинуться простаком. Возможно, Жан не ведал о симпатических чернилах. Возможно, не догадался подогреть бумагу. Может, его и впрямь отпугнули нежные мечтания юной гимназистки.
Я же в её девичий текст не вчитывался. Нагревал в печи плоский камень и им водил по оборотной стороне листа, проявляя истинное послание. Щербак писал скупо. Давал указания, которые ему явно спустили свыше. Судя по всему, ведомости обо мне достигли нужных рук, так что теперь меня опекал один из отделов Главного управления Генерального штаба. Или, если сокращённо, ГУГШ. Что это за зверь такой, я не знал — видимо, учредили совсем недавно. Меня же зачислили в полевую агентуру, но пока лишь временно, на птичьих правах, поскольку никакого официального офицерского чина я не имел. От меня требовалось по возможности раздобыть чертежи, заводские описания и любые сведения об устройстве мастерских.
Писем было три не просто так. Щербак оказался отнюдь не дураком, а потому даже между строк писал так, словно старый товарищ обеспокоен судьбой сослуживца и обещает подсобить ему деньгами да прочим. Для того чтобы уразуметь истинный смысл послания, требовалось сложить все три листа пополам и приложить их краями друг к другу в строгом порядке. Только тогда разрозненные слова слагались в связную речь. Боюсь даже представить, сколько времени господин поручик над этим мудрил. Ну или советники из ГУГШ подсказали. Уверен, тамошним чинам подобные фокусы не в новинку, раз они так лихо приняли меня в дело и буквально в нескольких фразах обрисовали задачу.
Фотокарточка же таила в себе куда более занятную вещь. Обычный снимок — вершшка два в ширину да три в высоту — имел на обороте плотную бумажную подклейку. Под ней скрывался начертанный тончайшим пером поэтапный чертёж сборки беспроволочного телеграфного передатчика. Там же имелась краткая памятка, как правильно перечитывать строки. Как оказалось, в невинном девичьем тексте Марии тоже таился шифр — настоящая азбука Морзе, искусно вплетённая в знаки препинания, точки да тире. Я быстро перенёс всю эту цифирь на отдельный листок.
В письмах содержались часы и даты сеансов. В каждое полнолуние, ровно в два часа пополуночи, некто, находящийся неподалёку от меня, ждал моих донесений через этот хитрый искровой аппарат, который мне предлагали собрать на коленке. Видимо, господа из Генерального штаба слишком высокого мнения о моих умственных способностях. Но с другой стороны — кто я такой, чтобы не попытаться?
Заучить новый язык из точек и тире оказалось не так сложно, куда мудрёнее было разобрать, что вообще изображено на чертеже. Так что карточку Марии я на всякий случай оставил, а вот листы сжёг в печурке. Причём оставленный снимок я не стал прятать. Напротив, аккуратно пристроил на комод рядом с кроватью, и теперь на меня с чёрно-белого картона глядела улыбающаяся девчонка. И впрямь слишком молодая, чтобы числиться моей зазнобой. Ей от силы годов шестнадцать будет. Впрочем, здесь, в Японии, подобное не дикость. У них девица лет в двенадцать уже почитается за взрослую, а замуж местный закон дозволяет идти с пятнадцати. Другой вопрос, что до двадцати пяти лет японке всенепременно требуется согласие главы рода. Но в среднем все и венчаются — вернее, играют свадьбы — лет в шестнадцать-восемнадцать. Это если верить нижним чинам из охраны, с которыми я от скуки то и дело пробовал беседовать, дабы натаскать себя в японском наречии.
Получалось, правда, неважно. По-японски я всё ещё изъяснялся крайне паршиво, оттого регулярно сбивался на родную речь. И если в мастерской мои отступления карались внушениями и долгими нотациями от Итиро, то на стрельбище всем было плевать. Я мог хоть в бога-душу-мать орать — никто и слова не кричал в ответ. Видимо, понимали, что не следует лезть к вооружённому человеку со своими поучениями.
