Вот почему безоткатные трубы Итиро нынче расходятся как горячие расстегаи в базарный день. Это колоссальная экономия для их казны и реальный шанс сжечь вражескую сухопутную лодку, не рискуя собственными драгоценными шагоходами и потраченными на их постройку капиталами. Ведь один такой бронированный колосс обходится казне, почитай, как тысяча пехотных труб!

Тем не менее, ныне сей ушлый пройдоха был всецело поглощен сколачиванием капитала. И видит Бог, храни Господь его алчную до барышей душонку за то, что покуда он набивает свою мошну, ему недосуг в поте лица трудиться над разработкой новых калибров. Держу пари, его инженерные изыскания стали бы прескверным сюрпризом для наших ребят там, на Сахалине, доведи он наконец до ума свой прожект переносного безоткатного орудия, коим смог бы сподручно орудовать единственный пехотинец, а не полнокровный артиллерийский расчет.

Я же, со своей стороны, как мог пособлял Итиро, вычерчивая на ватмане мудреные профили траншей, траверсов и капониров. В отличие от меня, японец колесил по строительным участкам от зари до зари, неусыпно контролируя ход работ. Он явно рассчитывал на получение новых казенных подрядов. И, вернее всего, он своего добьется. Труд наемных кули-землекопов обходится в сущие гроши, шанцевый инструмент дешев, а строительный материал — бамбук да земля — в прямом смысле слова валяется под ногами. Существенные издержки приходятся лишь на закупку самих стальных труб да станковых пулеметов. Словом, максимум барыша при мизерных вложениях.

Мне точно так же приходилось таскаться по всем объектам, дабы нарезать все новые и новые задачи десятникам, так что к ночи я выматывался досуха. Вернувшись под кров своей усадьбы, я грезил лишь о том, чтобы поскорее смыть с себя дорожную пыль в горячей лохани да замертво рухнуть на ложе.

Но каково же было мое изумление, когда, едва миновав тяжелые створки ворот, я явственно уловил до боли родной, густой мясной дух настоящей походной шурпы! Сразу же вспомнился мой убогий ужин в придорожной харчевне. Оттого я, даже не удосужившись сменить запыленное партикулярное платье, словно гончая на след, двинулся на этот дивный аромат, тянувшийся со стороны гостевой приемной.

А там мой Петруха, чертяка эдакий, сложив на песочке очага аккуратный костерок, священнодействовал над закопченным котелком, неторопливо помешивая наваристое варево.

— О, Бать, гляди-ка, какая оказия! — скалится казачонок, видя, как я вваливаюсь в покои. — Давеча заходила тут барышня, супчику принесла. Сказывала, будто здешние кухарки, кроме пресного риса, и варить-то ничего не умеют. Мол, печется, что ты тут, сидючи на одних чертежах, с голоду пухнешь. Красивая, статная, сразу видно — из господских. Целый котелок этого варева нам пожаловала.

— Ты сам-то откушал? Или кому из дворни давал? — я нахмурился, чувствуя, как в груди шевельнулась привычная настороженность. — А ну как с «сюрпризом» снадобье?

— Пробовал, Бать, пробовал, — он кивнул куда-то в сторону двора, где маячил караульный. — Конюх наш, Итиро, тоже приложился. Вроде жив-здоров, кони не двинул, так что, авось, и мы с тобой не подохнем.

— Ну, коли так, разливай, — я довольно ухмыльнулся, потер озябшие ладони и поближе пододвинулся к живому теплу очага.

— Так ведь, Бать… — парень в недоумении развел руками, косясь на пустой стол. — Неча к супчику-то. Ни горилки, ни хотя бы местного этого зелья, как его — сакэ.

— Я про суп, олух ты царя небесного! — я рассмеялся и, не удержавшись, отвесил ему шутливый подзатыльник.

Лицо мое тут же стало серьезным, и я задумчиво уставился на пляшущие языки пламени.

— Хотя ты прав, прав, Петруха. Скверно без горькой. В наше время что лучше всего нервы лечит, когда кругом одни чертежи да интриги? Правильно: добрая настоечка и ласка верной женщины. А тут — ни того, ни другого. Вот и приходится, бедолагам, на сухую нервничать, да в уме потихоньку трогаться.

В этот раз я пробудился с отрадным чувством под властный зов горна. То был не заунывный сигнал местного трубачишки, а наш, родной, побудочный глас, прорезавший утреннюю тишину. Поспешно облачившись в рабочую одежду, я без промедления выскочил на широкий двор.

Петруха, в своей выцветшей гимнастерке, перехваченной в талии невесть откуда взявшейся портупеей, стоял у крыльца. Несмотря на увечье — он опирался на верный костыль, — именно он выводил побудный сигнал, с той молодецкой удалью, на которую способен лишь солдат, обретший цель. Подле него, вытянувшись во фрунт, замер Итиро. Бывший рядовой, ныне лишенный погон и всяких знаков различия, он стоял с подвернутыми рукавами рубахи, уже разминая суставы в преддверии телесных упражнений.

Я явился первым, а вслед за мной из жилых флигелей начали стекаться люди. Народ выходил в чем кто был: мужики, по большей части обнаженные по пояс, с портами, засученными до колен, бабы в простых рабочих платьях. Вскоре все построились в две стройные шеренги. Окинув ряды беглым взглядом, дабы выявить недужных или хмельных, Итиро помог Петрухе укрепить на груди небольшой барабан. Заливистая дробь заменила счет, и дружина приступила к разминке. Не удержался и я: с превеликим удовольствием размял застоявшиеся кости, разгоняя кровь по жилам.

Четверть часа длилось сие бодрое действо, после чего командам было велено разойтись: навести должный порядок в казармах да готовиться к завтраку. К слову, и продовольственная часть претерпела изрядные перемены. Рацион наш стал сытнее и основательнее: супы подавались наваристые, густые, а изрядная порция риса была сдобрена лепешками да бобовой похлебкой.

Петруха вошел в дело с завидным рвением, взявшись за устройство нашего поместья как за родную службу. После утренней трапезы он намеревался отправиться в соседние станы, дабы вербовать казаков в наш отряд. Глядя на него, я не мог нарадоваться: парнишка точно преобразился, ощутив на плечах своих груз ответственности и радость полезного, честного труда.

— Господин! Шофер ваш пожаловал, говорит, дело срочное! — протараторил мальчуган-посыльный, тот самый, которому я намедни сгрузил корзину с фруктами.

Я взглянул на часы и, тяжело вздохнув, поплелся к воротам. Сержант Кэндзи обещал быть строго к восьми, но стрелки едва перевалили за семь двадцать. Ранняя пташка, черт бы его побрал.

— Ну, соня, чего ты копаешься? И что за непотребный вид⁈ — раздался возмущенный возглас Жана. Француз восседал на переднем сиденье роскошного автомобиля, сиявшего на утреннем солнце темно-синим лаком. За рулем примостился какой-то франтоватый молодой человек в безупречной ливрее. Да и сам Жан выглядел под стать — настоящий парижский денди.

— Ты чего в такую рань притащился? Я же велел к шести быть, — проворчал я, с нескрываемым любопытством оглядывая машину.

— Ну точно, военная косточка, до мозга костей солдафон! — рассмеялся Жан. — Ты на рандеву собрался или в офицерское собрание? Садись, идиотина, живо! Нам еще в ателье заскочить надобно, да меню в ресторане утвердить. Я всё уже разведал. Кстати, твой выбор немецкой яхты для банкета — просто блеск. Пожалуй, красивее судна во всей гавани не сыскать, как ни старайся.

— Ежели знал, что она лучшая, чего ж сразу-то не подсказал? — буркнул я, но все же плюхнулся на мягкое заднее сиденье.

Опомнившись, я придержал дверцу и подозвал мальчишку-посыльного. Дал ему строгий наказ: найти Петруху и передать, чтобы тот брал жандарма с нашим трофейным «Панаром» и самолично отправлялся по лагерям для вербовки пластунов. А для пущего толку пусть прихватит Итиро — в качестве толмача он будет полезнее, чем при конюшне штаны протирать.

Жан лишь довольно хмыкнул, прищурившись на меня с легкой иронией.

— А ты, выходит, хочешь, чтобы я тебе эту Танаку на блюдечке с голубой каемкой поднес? — он усмехнулся, поигрывая тростью. — Может, мне еще и юбку за нее приподнять? Подвести все к вашему амурному финалу, а после — хлоп! — свет погас, мы местами поменялись, и вот она уже под тобой стонет…